Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 46 – Ри Даль

— Ещё чаю? — в третий раз осведомлялась мама, прилежно улыбаясь гостям.

Толбузины прибыли в полном составе — отец, сын и мать. Климент Борисович держался безупречно: вежлив, чинно благожелателен, с той особой старательностью, за которой мне всё время чудилась не столько искренность, сколько опаска. Он улыбался, говорил ровно столько, сколько требовали приличия, и всем видом показывал, что общество наше ему чрезвычайно приятно.

Фёдор Климентович, напротив, никак не мог усидеть спокойно. Он то откидывался на спинку стула, то подавался вперёд, то постукивал пальцами по блюдцу, и при этом не сводил с меня взгляда — настороженного, оценивающего, будто я была задачей, ответ на которую он давно для себя решил, но никак не мог доказать.

— Должно быть… — протянул он наконец, с деланным безразличием, — долго вы сегодня пробеседовали с господином инспектором.

Слова эти были произнесены почти шутливо, но я уловила в них ту особую интонацию, которая не имеет ничего общего с безобидным любопытством. И одновременно почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. О разговоре с Вяземским мне не хотелось распространяться — особенно за этим столом.

— С инспектором? — тотчас подхватила Евдокия Ивановна. — С князем Вяземским?

— С ним самым, — подтвердил Фёдор. — Сегодня утром мы с Пелагеей Константиновной совершенно случайно встретились, но, к сожалению, наша приятная беседа была прервана Гавриилом Модестовичем, которому, как оказалось, не терпелось поговорить с нею наедине. Причем инспектор после того на станции ещё долго не появлялся.

— Удивительно, что вы так хорошо осведомлены о делах на станции, — заметила я не без раздражения.

— Ну, разумеется, — ответил он почти невинно. — Я ведь занимаю, может, и не самый важный, но все же значительный пост. И мой вклад в работу станции имеет немаловажное значение.

— Значительный вклад возможен, — ответила я, — если хоть что-нибудь вкладывать.

Мама тихо ахнула.

— Пелагея, ну что у тебя за грубые шуточки? — строго сказала она и тут же повернулась к Клименту Борисовичу. — Вы уж простите её. Так что же всё-таки хотел от тебя инспектор, Пелагея?

Климент Борисович вмешался с готовностью:

— Да-да, и мне, признаться, чрезвычайно любопытно. Понятия не имею, что могло понадобиться господину инспектору от столь юной барышни.

— Тем для разговора у нас нашлось немало, — ответила я уклончиво.

— И каких же? — с живым интересом осведомился он.

— Самых что ни на есть серьёзных.

— Не сочтите меня суеверной, — вставила мама, — но мне кажется, князь Вяземский излишне… настойчив.

— Работа у него такая, — примирительно сказал Климент Борисович. — Всё вынюхивать да выспрашивать. Хотя, право слово, не понимаю, что у нас можно выведать. У нас же почти ничего не происходит.

— О, нет, — не выдержала я. — У нас происходит куда больше, чем принято замечать.

— Домыслы, Пелагея, — вздохнула мама, — не самая полезная привычка. Однако, уверяю вас, Климент Борисович, у дочери моей немало достоинств. К слову… как вам булочки?

— Благодарю вас, сударыня, — с готовностью отозвался он. — Булочки превосходны. Эти венские бриоши… редкостная удача. И позвольте добавить: в моральных качествах Пелагеи Константиновны я нисколько не сомневаюсь. Девушка она, безусловно, способная — хоть и несколько, хм, чересчур деятельная.