Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 49 – Ри Даль

С их помощью огонь окончательно удалось усмирить. Он ещё дышал жаром, ещё дымился в глубине угольных куч, но больше не рвался наружу и не пытался перекинуться дальше. Под ногами хлюпала тёмная, маслянистая вода, балки почернели, но станция устояла.

Иван Фомич с усталым и удручённым видом сел прямо на какой-то ящик, обхватив голову руками.

— Господи-боже… Там же угля тысяч на тридцать… А ведь ещё не всё уплочено… Как же так… Ох, как же… — ныл он себе под нос, но его горе понять было можно.

Я мысленно посочувствовала ему, но вслух ничего не сказала. Сама стояла, едва держась на ногах, вся в саже, с ноющими руками и тяжёлой головой, и смотрела на склады. Огонь отступил. Но тревога моя никуда не делась.

В этот момент ко мне подошёл Климент Борисович. Он выглядел теперь ещё более постаревшим и сильно напуганным.

— Пелагея Константиновна… вы сегодня… проявили большую… как бы это сказать…

Я посмотрела на него устало.

— Я сделала то, что должна была, — сказала я. — Каждый — насколько смог.

— Я лишь желал выразить вам благодарность…

Не хотелось мне сейчас никаких бесед, даже самых любезных. Я чувствовала себя вымотанной и едва держалась на ногах. Климент Борисович ещё продолжал мямлить, когда к нам подошёл Гавриил Модестович. В его лице также легко читалась усталость, но помимо всего прочего было и другое чувство в его глазах, дать которому определение я не смогла, но успела немного испугаться, потому что взгляд инспектора показался жёстким.

Однако его жёсткость была нацелена не в меня. Подойдя, Вяземский тотчас услышал, о чём ведётся разговор, и обратился к начальнику станции:

— Климент Борисович, в текущем положении ограничиться простой благодарностью Пелагее Константиновне равносильно халатности.

— Халатности? — переспросил Толбузин, не сумев скрыть дрожь в голосе. — Да как же это? Откуда ж тут халатность, сударь? Должно быть, вы имели в виду нечто совсем другое?

— Я имел в виду ровно то, что сказал, — отрезал князь. — И если нечто отдаёт халатностью, то это халатность и есть.

— Но позвольте, Гавриил Модестович, при всём уважении, что я сделал не так? — недоумевал начальник. — Разве не положено благодарить, даже за самую малость?

— В данном случае совершенно очевидно, что речь совсем не о малости, Климент Борисович. Пелагея Константиновна — весьма полезный человек в железнодорожном деле, который не теряется перед трудностями и опасностями. Тем не менее, вы всё ещё не предложили ей должность на станции, это я и называю халатностью.

— Должность? — чуть ли не по слогам произнёс Толбузин. Седые клочки волос у него на голове, кажется, растопорщились в тот момент ещё сильнее, а глаза буквально полезли из орбит.

— Что вас удивляет? — строго осведомился инспектор. — Вы ведь мне и сами говорили, что Пелагея Константиновна до недавнего времени часто бывала на станции.

— Да, верно! — выпалил Климент Борисович почти обрадованно. — Однако должности никакой не занимала! Даже прошлый начальник станции не отважился на подобное…

— Так отважьтесь вы, — прервал его Вяземский.

— Да как это можно? — теперь Толбузин стал белеть лицом. — Пелагея Константиновна ведь… барышня.

— Это не мешает ей тушить пожар и принимать сложные решения.

— Но и её отец, будучи первым человеком на станции, так и не одобрил инициативы принять на службу…