Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 52 – Ри Даль

— Если это комплимент, который вы подслушали где-то на улице, то уверяю, адресован он был точно не мне.

— А я адресую вам.

— Напрасно, — я отложила уже готовый гербовый лист с копией распоряжения и взялась за новый.

— Отчего же? — удивился Фёдор.

— Оттого, что если красота и входит в список моим достоинств, то где-то на самых последних местах.

— Вы к себе слишком суровы, Пелагея. Заверяю, вы могли бы блистать на каком-нибудь светском мероприятии.

— Благодарю. Но сейчас мне приятнее блеснуть в безупречной переписи документов.

— Вы себя губите, — вздохнул он, продолжая виться вокруг моего стола. Ужасно бесило, что его тень то и дело падала на лист, что откровенно мешало работе и сосредоточению. — И кстати о светских мероприятиях… Давеча к нам пожаловала антреприза Медведева. Вы, должно быть слыхали?

— Нет, — ответила коротко, надеясь, что на этом порыв Толбузина иссякнет. Не тут-то было.

— А вот я вам сообщаю. В Дворянском собрании дают «Горе от ума» Шекспира…

— Грибоедова, — на автомате поправила я.

— Да-да, именно. Значится, слышали всё-таки? А уже бывали?

— Нет.

— Зря! Очень зря!..

Господи, дай мне сил…

— А как вы смотрите на то, чтобы завтра же вечером отправиться на пьесу? — не унимался Фёдор.

— Какую? — я только-только вновь сфокусировалась на документе, но слишком рано обрадовалась.

— Ну, так «Горе от ума»! — радостно пояснил Толбузин.

Пришлось опять отвлечься. Я уставилась на него с выражением лица, от которого у нормального человека уже бы сработал инстинкт самосохранения.

— «Горе от ума»? — переспросила я.

— Именно, — закивал Фёдор. — Говорят, недурственное зрелище. Очень остроумно и современно. Можно вдоволь посмеяться.

— Было бы куда интереснее и полезнее, если бы пьеса называлась «Горе от тунеядства». Уверена, кому-то она могла бы пойти на пользу.

После этих слов я снова уткнулась в работу. Толбузин помолчал некоторое время в растерянности.

— Но такой пьесы нет… — растерянно пробормотал он наконец. — Но, если желаете, могу узнать…

Я закатила глаза. А что ещё оставалось?

— Послушайте, Фёдор, — не выдержала я и перешла на самый строгий тон, — я не желаю, чтобы вы узнавали для меня о пьесах, и вообще не желаю идти в театр.

— Почему?

— Потому что работаю. Видите, сколько мне ещё предстоит сделать? — я указала на свой стол, заваленный вдоль и поперёк бумагами всех сортов.

— Но ведь это можно отложить до завтра… Или даже послезавтра…

— Кажется, ваше рабочее время подошло к концу, — заметила я, глянув на часы. — До завтра, Фёдор Климентович.

Он постоял ещё немного, а потом всё-таки ушёл, бросив напоследок невнятное прощание. Обиделся. Ну и фиг с ним. Наконец-то хоть поработать спокойно можно, чем я и занялась с превеликим удовольствием.

Но на самом деле существовала ещё одна причина, почему я не торопилась домой: дело в том, что Евдокия Ивановна ежевечерне, что называется, промывала мне мозги. Если все прочие старались относиться снисходительно к моему назначению, ну или на худой конец просто крутили пальцем у виска, то моя матушка открыто выражала протест. Её совершенно не интересовали разумные доводы, что отныне мы можем не беспокоиться о своём положении, а жить на моё, пусть и скромное, жалование.

— Что же люди скажут о нас, Пелагея?! — выла она, только я успевала переступить порог дома. — Ты об этом подумала?! Одна девица! А там же ведь одни мужчины! Какое горе!