Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 54 – Ри Даль

— Кажется, мы зашли в тупик, — признал он очевидное.

Мне же абсолютно не хотелось этого признавать, но я была вынуждена согласиться:

— Похоже на то. Но я всё же не верю, что некто давно держал зло на моего отца, но никак этого не проявлял, а Константин Аристархович ничего не заметил. Он был человеком добрым и незлобливым, но вместе с тем чутким, неплохо разбирался в людях. Так мне, по крайней мере, казалось…

— Иногда мы склонны приписывать нашим родным людям излишние достоинства, — задумчиво проговорил Вяземский, а затем быстро добавил: — Я не имею в виду, что ваш отец не был достойным человеком. Вовсе нет. Я не знал его, но по многочисленным свидетельствам убедился в его исключительной добропорядочности. Я о другом. Что он мог быть не столь проницателен, как вам казалось. А добросердечие его напротив делало его беззащитным пред чужими недобрыми помыслами.

— Всё может быть, — ответила я.

Мне стало грустно. Я не позволяла себе раскисать, но иногда, в некоторые моменты печаль оказывалась сильнее. И чем больше уверялась в своей беспомощности, тем крепче становилась печаль.

— Позвольте я провожу вас домой, Пелагея? — вдруг предложил инспектор. — Время уже позднее. Вы устали, вам необходимо отдохнуть.

Меня искренне тронула его забота — тот тон, с которым Гавриил Модестович произнёс эти слова. Я понимала, что он говорит искренне, хотя какая-то часть меня ещё продолжала сопротивляться таким жестам. Всё-таки привыкла быть сильной, независимой, самостоятельной, той, что «и коня на скаку, и в горящую избу». Однако взгляд князя, направленный ко мне, почти не оставил шансов на сопротивление.

— А вы разве больше не боитесь гнева моей матушки? — решила я пошутить напоследок.

— Я боюсь за усердием в работе пропустить нечто более важное, — ответил он.

Я не поняла до конца этого ответа, но расспрашивать не стала.

Мы вышли из станционной конторы вместе. Побрели по Киевской улице. Вечер был прохладный, но не холодный. Газовые фонари уже горели, отбрасывая мягкие круги света на мостовую, и наши тени то сливались, то расходились в такт шагам.

— Скажите, Гавриил Модестович, — решилась я задать вопрос, который давно вертелся у меня в голове, — почему вы с таким рвением схватились за это дело? В вас столь сильна тяга к справедливости?

— Не без этого, — улыбнулся Вяземский. — В конце концов, моя должность обязывает наводить порядок. А когда происходит столь вопиющий случай, и вовсе нельзя отступать.

— Но есть и другая причина? — предположила я, хотя не было никаких оснований так считать.

К моему удивлению, князь утвердительно кивнул:

— Есть. И причина в моём собственном прошлом.

Он замолчал, а я закусила губу. Мы никогда ещё не разговаривали с инспектором о его личных делах. Я вдруг поняла, что совершенно не знаю его. Даже он со своей стороны куда больше осведомлён обо мне. Однако снова задавать вопросы было бы слишком навязчиво.

Вяземский заговорил сам после некоторого молчания:

— Мой отец также погиб при сомнительных обстоятельствах. Официально его гибель считается несчастным случаем, как и смерть Константина Аристарховича. Но я лично считаю иначе и, хотя вряд ли когда-нибудь докопаюсь до истины, слишком много времени минуло с тех пор, не могу пустить на самотёк вашу трагедию, пока ещё есть шанс наказать виновного.