Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 57 – Ри Даль

— Мама… — я смягчилась и хотела было её успокоить, однако Евдокия Ивановна уже расстроилась окончательно.

Она отвернулась, скрывая навернувшие слёзы, и быстро ушла прочь. Я глянула ей вслед, чувствуя одновременно стыд за то, что расстроила родного человека, и злость, что не могу донести до своей матери всю правду о том, почему мне так неприятны Толбузины. Хотя бы потому, что всей правды я пока и не знала.

С тяжёлым сердцем отправилась в свою комнату. Несомненно, Евдокия Ивановна провела эту ночь в не менее тяжких помыслах, но, увы, пока что я не могла помочь ей.

Последующие дни я не могла ни о чём думать, кроме как о том, что непременно обязана явиться на званый ужин и отказать никак не могу, даже если мне этого очень хочется. А мне и хотелось, и не хотелось одновременно…

С одной стороны, это была прекрасная возможность понаблюдать за Толбузинами в относительно неформальной обстановке, что-то, возможно, выведать, быть может, застать какой-то разговор, который хоть немного прольёт свет на правду о смерти моего отца. Но, с другой стороны, я и так следила за ними достаточно и всё же до сих пор ничего не выведала. Кроме того, у Фёдора опять появится прекрасный повод продолжить свои поползновения в мою сторону, чего я категорически не желала.

Однако, с третьей стороны, князь Вяземский тоже будет там… В конце концов, он и был тем лицом, перед которым в первую очередь хотелось блеснуть Лебедеву. Он теперь регулярно появлялся на станции и не упускал случая перекинуться парой слов не только с начальником, но и с инспектором. Командировка Гавриила Модестовича явно затягивалась, никто не знал, сколько ещё господин инспектор пробудет у нас, в Туле. Только я понимала, что Вяземский не уедет до тех пор, пока не будет поставлена окончательная точка в расследовании, за что была ему безмерно благодарна и… чего теперь даже как-то немного побаивалась.

Ведь как только станет известно, кто чинит козни на станции, Гавриил Модестович завершит свой служебный долг и уедет обратно в Петербург. А как только я начинала думать об этом, сердце моё заходилось беспокойно, а на душе появлялась тяжесть…

Неужели я успела так истово привязаться к этому мужчине?.. Я, которая в прежней жизни и помыслить не могла о том, чтобы подпустить к себе особь мужского пола ближе, чем на расстояние вытянутой руки? Почти немыслимо… И, конечно, страшно. Да, это был настоящий страх — страх за то, что рано или поздно эти станционные хлопоты закончатся, и я больше никогда не увижу Гавриила Модестовича. Потому, наверное, и не смела принять окончательное решение отказаться от светского мероприятия. Всегда можно сослаться на дурное самочувствие, занятость или прочие помехи. Однако я этого не делала.

Просто старалась отмахиваться от навязчивых мыслей, предчувствий, сомнений, снова с головой уходила в работу — к тому у меня уже давно выработалась устойчивая привычка. Но мысли накатывали вновь и вновь…

Вот и сейчас я листала записи отца, но едва ли дотошно анализировала прочитанное. Слова пробегали перед глазами, почти не касаясь сознания.

«По состоянию на июль расходы на уголь выросли на треть, в том числе в связи с запуском новых маршрутов…»

Я перевернула страницу, в то время как другой рукой снова прикоснулась к области ключицы слева, которую прикрывал платок. С каждым днём на станции становилось всё холоднее. Уже подступал декабрь. Печи топили исправно, но тепла всё равно иной раз не хватало, особенно когда поднимался сильный ветер. Сегодня погода особенно лютовала. Кое-где в конторе сквозило из щелей. В моём углу обнаружилась приличная дыра. Я ещё вчера попросила Савелия Игнатова проложить паклей брешь, но он до сих пор не появился, хотя обещал.