Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 82 – Ри Даль

— Я… — произнёс начальник и запнулся. — Я уже отдал такой приказ. Разумеется, — тут он дёрнул сына за рукав: — Чего стоишь?! Мигом лети на станцию, пусть телеграфируют по всем каналам!

— Хорошо-хорошо, — закивал Фёдор. Его растерянное лицо тут же скрылось во тьме.

Климент Борисович снова повернулся к нам. Он постарался выровнять осанку и заговорил значительно мягче:

— Возможно, моя резкость была чрезмерной, Гавриил Модестович. Вижу, вам пришлось нелегко, — он оглядел внешний вид Вяземского, по которому легко было сделать вывод, что инспектор тут явно не развлекался. — Приношу свои извинения, князь. Но поймите же меня, на мне высокая ответственность. Я ратую за своё дело…

— Недолго вам осталось ратовать, — безразлично бросил Вяземский.

— Простите… Как это понимать?.. — вытянулся по струнке Толбузин.

— Понимайте, как знаете, — ответил Гавриил Модестович и потянул меня прочь. — Идёмте, Пелагея. Нам обоим нужно согреться как можно скорее.

— Да, но дети… — сопротивлялась я.

— Климент Борисович о них позаботится. Верно говорю, Климент Борисович?

— Не извольте сомневаться, господин инспектор, — покорно сник начальник станции.

Мы с князем прошли мимо него. Вскоре нашли свободные сани и смогли наконец отправиться в город.

Признаться, на меня напало какое-то жуткое смущение… Вроде ничего вопиющего не случилось, а состояние было такое, словно согрешила самым страшным грехом.

Ну, зачем я полезла к Гавриилу Модестовичу с поцелуем? Зачем?..

Он, конечно, не сопротивлялся, да и вообще, похоже, был не против. И всё же… Первым был именно мой порыв. Я совсем потеряла голову от эмоций, перестала контролировать свои действия. А в итоге с головой выдала себя, чего делать ни в коем случае нельзя. Никогда. Это просто непозволительно — открываться мужчине, показывать ему свои чувства. Потому что такое поведение может легко обернуться боком — мне ли не знать…

Рука Вяземского аккуратно легла на спинку кресла за моей спиной, а затем осторожно опустилась на плечо.

Я вздрогнула и быстро отсела, тут же отвернулась в противоположную сторону от инспектора. Убрал он руку не сразу.

— Вы, должно быть, замёрзли, Пелагея?.. — начал он.

Но я перебила:

— Всё в порядке. Сейчас согреюсь.

Рука наконец вернулась в нормальное положение подле хозяина и подальше от меня.

— Вы всё ещё взволнованы?

— Да, но уже по другому поводу, — отчеканила я, давая себе твёрдую установку больше никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять себе вольностей. — Кажется, я нашла тот самый бушлат.

— Бушлат?..

Я повернулась к Вяземскому и просверлила его строгим взглядом:

— Конечно, Гавриил Модестович. Бушлат. Вы, что, забыли? Мы нашли пуговицу, оторвавшуюся от бушлата.

— О, конечно, — спохватился инспектор. — Я просто… немного задумался…

— И сейчас самое время подумать прицельно — что с этим делать. В это самом бушлате сегодня был Савелий.

— Савелий Игнатов? — переспросил Вяземский. — Обходчик?

— Именно.

Гавриил Модестович на некоторое время замолчал, потом проговорил:

— Если вспомнить, что говорил Прошка о росте подозреваемого…

— Савелий идеально походит, — закончила я его мысль.

— Но одной оторванной пуговицы недостаточно. Он мог её посеять недавно или же намного раньше трагедии…

— Нет, — отрезала я. — Игнатов сам мне признался, что пуговица отсутствует примерно месяц. Случись это давно, ему бы наверняка кто-то сделал выговор. К тому же сейчас, когда я пытаюсь припомнить его в последнее время, он как будто бы специально не надевал бушлат. Один раз на это обратил внимание даже Климент Борисович. И лишь сегодня Савелий появился в бушлате.