Книга Станционные хлопоты сударыни-попаданки, страница 86 – Ри Даль

— Пелагея Константиновна, если вам трудно, я могу пойти и один, — предложил Вяземский, чем только разозлил меня.

— Об этом не может идти и речи, Гавриил Модестович. Мы идём вместе. И это не обсуждается.

— Как пожелаете, сударыня, — после небольшой паузы ответил инспектор.

Карета остановилась. Вяземский вышел первым, снова подал мне руку. Мы очутились перед небольшим участком, посреди которого находилась будка — домом это сложно было назвать, но никто не жаловался на подобные условия.

Пройдя в калитку, мы двинулись к двери по протоптанной дорожке. Савелий открыл сразу же. И как только показался на пороге, стало понятно, что свой выходной день он проводит не самым здоровым образом.

— Пелагея Константиновна? Гавриил Модестович? — у обходчика вытянулось лицо при виде нас. Он явно засмущался своего растрёпанного вида. Мы не предупреждали о своём визите, а Савелий никого, видимо, не ждал, потому и вышел непричёсанный в одной рубахе. Он не был пьян стельку, но, судя по всему, недавно «принял на грудь».

— Здравствуй, Савелий, — начал инспектор. — Мы проезжали мимо и решили заглянуть к тебе с визитом.

— Надеюсь, не потревожили тебя? — ласково улыбнулась я.

— Полно вам, барышня! — замахал руками Игнатов. — Какие уж тревоги? Вы входите-входите! — он распахнул перед нами двери и посторонился. — Для меня честь видеть таких гостей! Да больно сиротлива моя избушка для благородных господ.

— Ничего страшного, — ответил Гавриил Модестович, пропуская меня вперёд себя. — Бедность — не порок.

— То-то и оно — не порок! — усмехнулся Савелий и прикрыл за нами дверь. — А средства ведь тоже никого не порочат! — он засмеялся шутке.

А у меня в груди всё сжалось в тот момент. И хотя своё волнение я замаскировала под натянутой улыбкой, это был первый нехороший сигнал, который невозможно игнорировать.

— Хотите, чаем вас угощу? — предложил Игнатов, пытаясь хоть как-то скрасить обстановку. — Авось не побрезгуете?

— Отчего же брезговать? Чай согревает и душу, и тело, — согласился Гавриил Модестович и украдкой огляделся, пока Савелий тут же бросился хлопотать с самоваром.

Я тоже осторожно осматривала жилище обходчика, но пока не находила ничего подозрительного. Кроме, разумеется, бушлата, что висел на стене среди прочей одёжи и прямо мозолил мне глаза.

— А чего это вы пожаловать изволили? — поинтересовался Игнатов, раздувая угли.

— Решили, что будет не лишним навестить героически отличившегося работника, — сказала я и присела на стул, потому что ноги стали подрагивать.

— Да тоже мне геройство! — сразу засмущался Савелий. — Дело-то обычное, житейское. Что ж я, детишек бы бросил? Да и вас, Пелагея Константиновна, никогда бы не подвёл! Мне вон — Климент Борисович выходной отписали, тому и доволен! А другого мне и не нужно!

— Ну, наверное, было бы неплохо, если бы тебя и премией наградили, — подхватил инспектор.

— Премия — дело хорошее, — рассудил Игнатов. — Да только Климент Борисович насчёт премии молчком. А мне что? Мне и так хорошо! Деньги, конечно, не лишние... Да только детишки-то важнее. Правильно же, Пелагея Константиновна?

— Всё так, — кивнула я. — Дети в целости и в безопасности. Это главное.

— О том и толкую, — вздохнул обходчик и украдкой покосился на неубранный стол, где стоял початый штоф водки, буханка хлеба и шмат сала.