Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 100 – Алисия Небесная

Поворачиваюсь к Даниилу. Хватает одной секунды. Пальцы сжимаются на его горле. Он не успевает вдохнуть.

Анфиса взвизгивает. Вскрикивает. Я не слушаю.

— Я не разговаривать приехал, — рычу, глядя в глаза Олегу. — Я пришёл за правдой.

Станислав не двигается. Он — рядом. Но не тень. Если дойдёт до боя — он будет драться со мной.

— Ты знаешь, что всё это — ложь. — уже тише. Прямо в глаза. — И ты знаешь, чем всё закончится, если я начну копать.

— Мальчик ни в чём не виноват… — хрипит Анфиса. Шаг. Её голос — с надрывом, с дрожью, но в нём — не каприз, не женская истерика. В нём — материнский зверь. Страх, перемешанный с яростью. Поздно.

Я чуть сжимаю пальцы на горле её сына. Не душу. Просто — напоминаю. Кто здесь альфа. Кто здесь зверь.

Мальчишка дёргается, пытается цепляться за моё запястье, толкает, вырывается. Пустое. Слабые мышцы, слабые попытки. Он ещё не жил, чтобы знать — против кого играет.

— Малец у тебя с гонором, — рычу, не глядя на неё. — Только воспитание подкачало. Не научили, к кому можно, а к кому — нет.

Он замирает. Глаза — распахнуты. И вот в них, наконец, пробегает то, что важно. Не бравада. Не глупость. Страх. Настоящий. Пробирающий до костей. Он чувствует зверя. Моего. Настоящего. Того, кто вырвался наружу и уже обнюхивает, оценивает — стоит ли рвать.

— Отпусти моего сына, — звучит от Олега. Тихо. Хрипло. Это не приказ. Это просьба. Почти мольба.

Я бросаю на него взгляд. Прямой, тяжёлый, без слов.

— Тогда начни говорить, — отвечаю. — Пока ещё кто-то здесь может говорить.

И отпускаю.

Парень оседает на колени, хватается за горло, жадно глотая воздух, будто его до этого не было. Смотрит снизу вверх — с ненавистью. Но я не смотрю на него больше. Он — не соперник. Не угроза. Просто шумный щенок. — Он пишет… — всхлипывает Анфиса. Ладони — к лицу. Плечи трясутся. — Раз в месяц. Просто… пишет. Что жив. Что всё хорошо…

Злость рвётся наружу. Звук в ушах — низкий, будто что-то во мне скребётся по костям. Но я держу себя. Один шаг — и…

— Уже что-то, — спокойно говорит Станислав. Голос — как якорь. Холодный. Ровный. — Значит, он на связи.

Я киваю. Резко. Коротко. Игры закончились.

— Где он, Анфиса? — голос мой тихий. Почти ласковый. Но в этой тишине — смерть.

Женщина поднимает взгляд. Глаза — красные, блестят, слёзы текут по скулам.

— Я не знаю… — шепчет. — Он не пишет, где. Клянусь. Он говорит, что… где-то на окраинах Москвы. Без адреса. Всегда по-разному.

— Окраины Москвы… — повторяю. Взгляд — на Станислава. Он уже считает. В уме — список мест, где можно спрятать стаю, наркотики, смерть. Складские зоны, нелегальные клубы, логова, где звери забывают, кто они. Он кивает. Молча. Нам не нужно больше слов.

— Поехали, — выдыхаю. — Он прячется за письмами, за ложью, за чужими страхами. Но он увидит меня. И посмотрит мне в глаза.

Станислав усмехается краем губ. Бросает коротко:

— И на колени встанет. Если повезёт.

Я не отвечаю.

Слова здесь больше не нужны. Внутри всё уже готово.

Это будет не разговор.

Это будет приговор.

— Обучай мальца, Анфиса, — бросаю, удерживая взгляд на её дрожащих пальцах, прижатых к груди. — Если не хочешь повторения.

— Ты угрожаешь, Демид? — рычит Олег, вставая с места. Его глаза сверкнули янтарным, голос прорезан звериным тоном.