Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 70 – Алисия Небесная

Ну конечно. Метит. Как же без этого.

Я фыркаю, прижимаюсь к его боку, устраиваясь удобнее. Он не двигается. Только слегка сжимает лапы, прижимая меня ближе. Как будто говорит:

“Моё.” И я не спорю. Потому что — да. Его. Решаюсь рассказать Демиду про себя.

Сначала неуверенно, немного сбивчиво — как будто проговариваю вслух то, что раньше держала внутри. Про первый год в университете. Про то, как было тяжело. Физические тренировки — изнуряющие, как будто тебя ломают заново. Постоянное давление. Постоянная злость — на себя, на других. Были слёзы. Много. Были ночи, когда хотелось всё бросить к чёрту.

— Я думала, что не справлюсь, — говорю почти шёпотом. — Что всё это зря.

Медведь не отвечает. Конечно. Но он слушает. Не отворачивается. Не дремлет.

Просто лежит рядом. Массивный, тёплый, живой.

Иногда чуть поворачивает голову, будто всматривается — не в то, что я говорю, а в то, как.

Как будто пытается понять глубже, чем слова.

Глажу его по шее, по грубой тёплой шерсти. Он не отстраняется. Только моргает чуть медленнее, тише дышит.

И этого — достаточно. Я знаю: он услышал. Понял. И не осудил.

Спустя два часа возвращаемся к дому. Я, словно свалявшийся комок, полусплю, прижавшись к его шерсти, убаюканная поступью, ритмом дыхания и тем особенным теплом, которое невозможно объяснить словами — только чувствовать.

Просыпаюсь от знакомого голоса:

— Ну вот, стоило на пару часов выпустить, и они уже как будто век в лесу прожили, — Глеб стоит у крыльца, лениво крутя в пальцах бутылку с водой. — Мира, признайся, он тебя к берлоге приучает?

Сонно моргаю, приподнимаюсь, всё ещё прижавшись к массивной шее.

— Мы всего пару часов гуляли, — бурчу, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть.

— Ага, и вернулись как после отпуска, — не унимается он. — У тебя вид “счастливо вымотанной”, у него — хищник на дожоре.

В этот момент Демид, всё ещё в форме медведя, рычит приглушённо, по-медвежьи, низко и внятно.

— Вот. Подтвердил, — хмыкает Глеб и делает шаг назад, на всякий случай.

Сползаю вниз, аккуратно, при его помощи, и, когда ноги касаются земли, слышу, как сзади раздаётся тихий хруст костей. Демид возвращается. Шерсть исчезает, на её месте — его кожа, плечи, руки. Тот же взгляд, только чуть глубже.

Глеб усмехается, будто заранее знал, что скажет:

— Вам только табличку повесить осталось: “Опасно. Тренировки и объятия по расписанию”.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

А Демид просто бросает:

— Табличка будет на твоей койке, если не заткнёшься.

Глеб делает жест ртом: мол, молчу, молчу — и отступает с улыбкой.

А я… я всё ещё чувствую, как внутри осталось его дыхание. Его тепло. Его зверь.

Два часа — именно столько мне понадобилось, чтобы заглушить внутренний гул. Чтобы медведь успокоился, насытившись её запахом, её голосом, её доверием.

Мираслава пахла мхом и солнцем, когда засыпала, уткнувшись лбом в мою шею. Сначала говорила — вспоминала первый год обучения, тренировки, слёзы, злость, желание всё бросить. Зверь внутри слушал молча, дышал вместе с ней. Не вставлял ни звука. Потому что она — не просто говорила. Она раскрывалась. Доверяла.

Что-то тёплое. Вязкое. Тихое.

Я никогда не был мягким. Никогда не был тем, кто сидит у постели или слушает признания. Но с ней… всё иначе. Мираслава — это постоянная угроза моим границам. И, чёрт возьми, я не хочу их защищать.