Книга Красивый. Грешный. Безжалостный, страница 166 – Виктория Кузьмина

Голоса.

Они плавали вокруг, как подводные демоны, искаженные, бессмысленные, словно доносились сквозь толщу мутной воды.

— …потеряла…

— …вены… не найти…

— …слишком поздно…

Я не понимала слов. Я слышала только их тон. Отстраненный, профессионально-равнодушный, как мясники на бойне, констатирующие, что, туша уже испорчена, и с этим ничего не поделаешь.

Они не говорили со мной. Они говорили обо мне. И это было страшнее любого крика, потому что в их голосах не было надежды, только холодная, медицинская констатация факта. Она умирает, и мы уже ничего не можем сделать.

Потом движение резко прекратилось. Мир вздрогнул и замер, и в этой внезапной тишине я услышала собственное сердцебиение. Слабое, неровное, словно оно вот-вот остановится. Двери с металлическим скрежетом, от которого заныли зубы, распахнулись, и холодный ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий выхлопными газами, влажным асфальтом и… озоном, будто после грозы, которой не было.

Меня выдернули из этого металлического гроба. Руки подхватили меня так грубо, что что-то хрустнуло в плече, и по руке прошла острая, режущая боль, но она была тупой, далекой, будто происходила не со мной, а с кем-то другим.

Мир превратился в ослепительную, болезненную круговерть. Фонари, луна, темные окна. Все смешалось в сплошной серый мазок, подернутый кровавой пеленой, из-за чего я не могла разобрать, где верх, где низ. Я была тряпичной куклой, которую бросили в центрифугу, и теперь она просто крутится, разваливается на части.

Кто-то сорвал с моего лица маску. С яростью, оттянув резинку, что больно хлестнула по затылку, оставив жгучий след. И тут же, будто по сигналу, легкие окончательно схлопнулись. Воздуха не просто стало мало. Его не стало вовсе. Тот жалкий глоток, что я ловила, украли, вырвали из меня, и теперь осталась только тяжесть, свинцовая, давящая гиря на груди. Я не могла даже захлебнуться. Я могла только беззвучно ловить ртом пустоту, чувствуя, как лицо немеет, а пальцы непроизвольно сжимаются в когти, вцепляясь в воздух.

— Сделайте вы уже что-нибудь! Она захлебывается!

Этот голос.

Он прорвался сквозь нарастающий гул, как нож сквозь ткань, резко, пронзительно, и я дернулась, потому что в нем была такая ярость, такая первобытная, звериная злость, что даже мои отключенные нервы вздрогнули. Хриплый, низкий, налитый угрозой, из-за которой хотелось сжаться, спрятаться, хотя я даже не понимала, кто это говорит.

— Мужчина, положите её! Зачем вы её схватили?! — визгливый, испуганный ответ, женский голос, дрожащий от паники.

— Если она сейчас умрет, я вас всех с ней похороню, блять!

Меня положили на что-то твердое и холодное. Скрипучее. Резкий, удушающий запах спирта и хлорки ударил в нос, перебивая на мгновение сладковатый запах крови, и я поняла.

Больница.

Это больница, хотя понимание пришло откуда-то издалека, словно не ко мне имело отношения. Пахло смертью. Больничной смертью, когда тебя укладывают на каталку, накрывают простыней и увозят, потому что ты уже не человек, а просто тело.

Тишина.

На секунду во всем этом хаосе воцарилась ледяная, абсолютная тишина, словно весь мир замер, затаив дыхание. Его угроза висела в воздухе, осязаемая, как запах свежей крови, и я чувствовала, как медперсонал вокруг застыл, потому что это не были пустые слова. Это был зарок. Обещание апокалипсиса, которое он выполнит, если что-то пойдет не так.