Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 26 – Юлий Люцифер

— Да?

— Сколько людей имеют доступ в мои покои без моего разрешения?

Она растерялась.

— Ну… вы, я, служанки по уборке, иногда смотрительница, лекарь, по приказу леди Эстель могут войти еще две старшие горничные, а…

— С этого дня это меняется.

Я закрыла записную книжку.

— Без моего разрешения сюда входишь только ты. Уборка — только при тебе или при мне. Лекарь — только если я сама его позову. Любые вещи, напитки, снадобья, письма, подарки — сначала ко мне в руки. Если кто-то будет недоволен, пусть говорит лично.

— Госпожа… — Мира даже побледнела. — Это очень резкое распоряжение.

— Да. Именно поэтому оно мне нравится.

Я увидела, как в ней борются страх и почти детский восторг. В доме, где все привыкли жить полушепотом, любая ясность уже звучит как бунт.

— А если леди Эстель рассердится? — тихо спросила она.

Я холодно улыбнулась.

— Значит, ей придется впервые за долгое время считаться с тем, что я не предмет мебели.

Шкафы прошлого

Я приказала открыть все гардеробные шкафы, шкатулки и ящики.

Мне нужно было понять не только правила дома, но и саму Эвелину — насколько это вообще возможно через вещи.

Мы провозились почти час.

Украшения — тонкие, дорогие, но в основном скромные. Очень мало ярких камней. Почти нет вещей, которые женщина выбирает для себя, а не для того, чтобы понравиться другим.

Письма — вежливые, сухие, от дальней родни, поставщиков, благотворительных попечителей. Ни одной настоящей близости.

Парфюмы — легкие, бледные, цветочные.

Книги у кровати — молитвенник, сборник стихов, наставления по ведению дома, трактат о женских добродетелях. На последнем я хмыкнула так громко, что Мира вздрогнула.

— Это мы, пожалуй, оставим для особо трудных дней, — сказала я. — Чтобы помнить, как красиво людей учат быть удобными.

Она не сдержала короткого смешка.

— Простите, госпожа.

— Не надо. Мне начинает нравиться, когда в этих стенах кто-то наконец издает живые звуки.

Но самым важным оказался небольшой ящик в письменном столе, запертый на ключ.

Ключ нашелся тут же, в шкатулке.

Внутри лежали несколько писем, свернутый лист с печатью, старый кулон на потускневшей цепочке и крошечный бархатный мешочек.

Первым я открыла письмо.

Почерк был мужской, уверенный, с сильным нажимом.

«Эвелина, прошу тебя не осложнять положение дома. Ты теперь Арден. Веди себя достойно и не давай им повода сомневаться в правильности союза. Терпение — лучшая добродетель женщины в браке. Отец нездоров, у нас нет сил на новый скандал. Постарайся быть разумной».

Я молча перечитала еще раз.

Письмо было от брата.

Не поддержка.

Не защита.

Очередное «потерпи».

Я аккуратно сложила лист обратно.

Ничего нового. Даже родная семья, похоже, не собиралась спасать Эвелину. Ей предлагали достойно исчезать внутри правильного брака.

Второе письмо было короче. От отца.

Несколько сухих строк о здоровье, хозяйстве и надежде, что дочь «сумеет оправдать доверие, оказанное ей таким союзом».

Я положила и его.

Третье письмо оказалось незапечатанным, без подписи, но написанным самой Эвелиной. Не отправленным.

«Я не знаю, что со мной происходит. Иногда мне кажется, что я слышу дом иначе, чем другие. Некоторые комнаты будто гудят. Некоторые предметы вызывают во мне страх без причины. После вечерних капель мир становится тише, но и я сама — будто дальше от себя. Если это дар, то он похож не на благословение, а на медленное исчезновение. Мне очень страшно, что однажды я перестану понимать, где я, а где только то, что мне внушили».