Книга Академия Высших: студенты, страница 199 – Марта Трапная

— Смотрите, – вдруг сказал Чоки. – Часы меняются.

Мурасаки открыл глаза и посмотрел на циферблат. Пыль исчезла. Поверхность часов стала гладкой и сияющей, как отшлифованный драгоценный камень. Вместо сетки трещин в центре осталось всего несколько тонких царапин, которые с каждым мгновением делались все незаметнее. И наконец они пропали совсем. В эту же секунду Мурасаки понял, что больше нет преград между его безысходностью внутри и безнадежностью снаружи. Тоска выплескивалась из него с каждым ударом сердца и уходила туда, внутрь, под каменную поверхность, сливаясь с тем, частью чего она была. Это было больно. Эта боль была ощутимой, как будто острым ножом кто-то проводил вдоль вдоль каждой вены, вскрывая их все. Она становилась все сильнее, пока у Мурасаки не потемнело в глазах. Он понял, что больше не выдержит и вскинул руки кверху, отступая на шаг от часов, которые больше не были сломанными, и едва ли когда-нибудь были часами. Боль выплеснулась из него последней волной и откатилась.

Раст и Чоки переглянулись.

— На счет три, – сказал Раст. – Один. Два. Три.

Они с Чоки одновременно убрали руки от циферблата. Теперь ровный каменный круг светился мягким зеленоватым светом, а в его глубине вспыхивали и гасли желтые искры.

— Что это за штука, хотел бы я знать, – пробормотал Чоки, рассматривая циферблат. – И как, ради всех законов создания, вы это сделали?

— Сделали что? – спросил Раст.

— Отремонтировали эти часы. Что ты делал?

— Я… – замялся Раст. – Я выплескивал свои чувства. Те, от которых хотел избавиться. Как-то само получилось, знаешь. Они поднялись к горлу. Это… – Раст тряхнул головой. – Это похоже на то, когда хочется кому-то рассказать что-то очень плохое, чтобы забыть.

— А что, я для этого уже не подхожу? – с обидой спросил Чоки.

— Малыш, я не хочу выливать на тебя все плохое, что есть во мне. Тебе и своего плохого предостаточно. Но разве ты сам ничего не делал? – удивился Раст.

— Нет, ты же видел. Я только отстукивал этот ритм и смотрел, как вы пялитесь на этот камень с пустыми лицами. Потом глаза открыли почти одновременно. Мурасаки вообще как покойник до сих пор, сам посмотри.

Раст оглянулся на Мурасаки. Сейчас он был меньше всего похож на живого человека – восковое лицо, взгляд, провалившийся внутрь, закаменевшая поза. Черты лица как будто потеряли всякое выражение, расплылись, скрывая возраст. Сейчас его можно было принять и за старика, и за ребенка. Раст зачем-то оглянулся на кота и стрекозу – они выглядели более живыми, чем Мурасаки.

— Ты таким же был. Я увидел, каким ты будешь в старости, – засмеялся Чоки и подошел к Мурасаки.

Чоки немного помедлил, потом встряхнул Мурасаки за плечо. Мурасаки моргнул, тряхнул головой и глубоко вздохнул.

— Ой, – сказал Мурасаки, осматриваясь, – мы что, починили эти дурацкие солнечные часы?

— Ага, – сказал Чоки. – Ты только сейчас заметил?

Мурасаки кивнул и с силой потер щеки.

— Я вроде заметил, но как-то… отвлекся, знаешь. Снежинки, дурные мысли, все такое.

— Ага, стоишь по колено в снегу и отвлекся на дурные мысли, скажи еще задремал, – пробурчал Чоки.

— Зато понятно, что это никакие не солнечные часы, – вздохнул Раст. – Потому что они сами светятся.

— Вот мы молодцы, – засмеялся Мурасаки. – Что-то починили, сами не знаем что, как – тоже не знаем. А главное – не знаем даже, зачем.