Книга Пленница Его величества, страница 50 – Анастасия Миллюр

Но было уже слишком поздно. Потому что его, как и меня, била та же дрожь.

Его губы остановились совсем близко, почти касаясь моих, и его дыхание, обжигающее, неистовое, было наполнено неуверенностью и страхом потерять. Он дал мне возможность уйти, вырваться, но я уже знала: никакой силы не хватит, чтобы отстраниться от него.

И я не отстранилась. Этого было достаточно. Он уже сдерживался больше, чем был способен.

Его губы коснулись моих, всё сорвалось с цепи. Он был беспощаден в своей жажде — как человек, который почти потерял, и теперь уже не позволит себе удержаться. Это был поцелуй двух людей, доведённых до края. Живых. Целых. Горящих.

Весь мир сузился до мягкой тяжести дыхания, до горячих прикосновений, до трепета кожи под пальцами. Время перестало существовать, растянувшись в бесконечность, наполненную только нами.

Когда его пальцы коснулись моей кожи, я задохнулась. Это было прикосновение, полное неизбежности, нежности и неукротимого желания. Мне не нужно было говорить «да» — я уже сказала это всем своим существом, когда не отстранилась. Когда осталась. Когда решила довериться ему целиком.

Я ощущала его страх — не прежний, сдержанный, а тот, что прорывается сквозь кожу. Он прижимал меня так, словно боялся, что я исчезну. Его пальцы тонули в моих волосах, в движениях не было контроля — только потребность.

Наши тела переплетались, словно не могли насытиться друг другом, и с каждым новым движением я тонула в нём всё глубже. Это было не просто близостью. Это было обещанием. Это было признанием, что отныне и навсегда мы принадлежим друг другу, полностью и без остатка. Я отдавалась ему, но что-то глубоко внутри шептало: слишком яркий свет всегда отбрасывает самую длинную тень.

Его не было. Это было первое, что я поняла, когда открыла глаза.

Я лежала посреди своей огромной двуспальной кровати, чистая, одетая в ночную рубашку, хотя я даже не помнила, как мы вчера вышли из подвала. Зато то что было до — прекрасно.

И оттого мне ещё непонятнее, почему всё вокруг выглядит так, будто Император пытается стереть даже тень того, что было между нами. Будто ночь, в которой он раскрылся, должна исчезнуть — как ошибка, которую нельзя позволить себе повторить?

Дверь скрипнула, и я резко обернулась. В груди что-то болезненно дернулось — нелепая, отчаянная надежда взлетела прежде, чем я успела её задушить. Он пришел?

Нет.

В комнату стайкой вошли безмолвные отрешенные горничные, словно теневые фигуры из мира, где я больше ничего не понимала.

— Госпожа, изволите подняться? — привычно прошелестела одна из них, опуская глаза.

Я сжала пальцами одеяло, вцепилась в него, как будто оно могло удержать меня от провала внутрь собственного отчаяния. Слова вырвались прежде, чем я смогла их остановить:

— Где Император?

Мгновенное, почти испуганное молчание. Горничные переглянулись, будто я задала вопрос, который не следовало произносить вслух. И всё же та, что говорила первой, вновь подала голос:

— Его Величество в приёмном зале, выслушивает прошения лордов, госпожа.

Она сделала книксен и тут же отвела взгляд в пол, будто присутствие Императора стало запретной темой. Будто он был теперь где-то далеко — не только телом, но и всем остальным.

Я почувствовала, как под кожей поднимается волна тревоги — бесформенная, липкая, словно предупреждение — что-то было не так. Но я вздохнула глубже, прижала ладони к коленям и заставила вести себя спокойно. Ни один мускул на лице не дрогнул. Я научилась скрывать страх — даже от самой себя.