Книга До основанья, а затем…, страница 17 – Роман Путилов

Эту бумагу я разрабатывал несколько дней. Никогда не понимал двойной системы ведения уголовного производства в СССР, а затем в России. Сначала уголовный розыск или участковый берут заявления с потерпевшего, разыскивает преступника, берет с него объяснение или явку с повинной, а потом все, тоже самое, делает следователь, только его бумаги называются протоколом допроса. И рождаются многочисленные бумаги, толстые уголовные дела, которые расследуются бесконечные месяцы, а в суде начинается все по новой — «Свидетель, расскажите, что вы видели полгода назад?».

А свидетель уже ничего не помнит, и потерпевшему уже ничего не надо, его раны, душевные и физические, уже заросли, и он хочет, чтобы вся эта история поскорее забылась, и ему одинаково неприятны, как рожа хихикающего жулика, так и равнодушное лицо судьи, а противнее всего следователь, который своими уточнениями, непонятными для обычного человека, выел потерпевшему весь мозг чайной ложечкой. А у проклятых американцев есть формализированный протокол, где надо галочки проставлять и слова, заранее отпечатанные в типографии, подчеркивать. И справиться с такой задачей любой грамотный человек, и не будет адвокат трясти протоколом, смеясь на малограмотностью полицейского, да и вообще, весь процесс надо делать проще и дешевле.

Когда быстрым шагом пришли три моих сотрудника и запыхавшийся с похмелья дворник, я дал команду солдату на деревяшке вместо ноги охранять тело, а сам в сопровождении дворника, бывшего городового и солдата, двинулся в прижавшийся к основному дому, старый флигель.

Дверь в маленькую комнату открыл нам мужик, одетый лишь в серые, застиранные кальсоны, с клочковатой бороды которого висел шматок квашеной капусты.

— Что тебе, Гаврила? — прогудел мужик, не поднимая глаз и опираясь на дверь.

— На! — оттолкнув дворника в сторону, я врезал хозяину комнаты в сплетение и когда он согнулся, пытаясь вздохнуть, вытащил его за шею в коридор.

— Вяжите его!

Когда мужик смог что-то возмущенно замычать, руки его были жестко связаны сзади.

— Вы за что тятю вяжете? — раздался за моей спиной детский голос.

Я обернулся. Из комнаты на меня равнодушным, сухим взглядом смотрела девочка лет двенадцати, с короткой стрижкой светлых волос и большими серыми глазами. Ее худые, тонкие руки, безостановочно теребили штопанное в нескольких местах байковое платье серого цвета. Из-за спины девочки выглядывали лохматые рожицы пацанов — погодков лет восьми-девяти.

— Батя ваш мамку топором во дворе порубил, поэтому, он сейчас в тюрьму пойдет. Дай его штаны, обувь, портянки, рубаху и пальто с шапкой.

Пока девочка, под хныканье братьев, собирала требуемое, я вдел босые ноги убийцы в растоптанные сапоги, накинул на плечи пальто и картуз, остальное запихал мужику по карманам и за пазуху.

Когда мы поравнялись с телом убитой, убийца с звериным рыком рванул к ней, упав на колени.

— Сука! Такую бабу красивую загубил! — одноногий инвалид, что стоял над телом, изо всей силы, вложив всю свою тоску по красивым бабам, ударил убийцу костылем по спине: — Убил бы тебя, тварь.

Когда мы уходили со двора, таща еле перебирающего ногами вдовца, девочка сидела на коленях над телом матери, гладя ее по, уже не живим, растрепанным и спекшимся от крови, волосам, а над ней гудел что-то утешающее дворник Гаврила. На отца — убийцу дочь даже не посмотрела.