Книга Грехи маленького городка, страница 98 – Кен Джаворовски

Я молчала дольше, чем собиралась.

— Ты чего?

— Это ложь. В смысле, я думала, что так и есть, но когда сказала вслух, поняла, что нет. Я обижаюсь. До сих пор. Когда всякие козлы сперва оценивают тебя с спины и начинают сыпать комплиментами, а потом видят… видят эту губу… Блин, жутко обидно. Я не могу врать тебе, будто меня это не задевает. И себе врать тоже не хочу.

— Не переживай, – утешила Габриэлла. – При мне запросто можно психовать.

— Я совершенно не желаю психовать ни при тебе, ни при ком-нибудь еще.

— Ты лучше рассказывай дальше.

— В общем, этот паб славился своим пивом, и я выпила то ли четыре кружки, то ли пять. А за столом позади меня пили моряки, и все подначивали самого младшего из компании, чтобы подсел ко мне и заговорил. Еще бы, одинокая женщина в баре! Иногда я поглядывала на их отражения в зеркале за стойкой и видела, как они буквально гнали ко мне этого парнишку. Наконец он решился и подошел. При этом он так нервничал, что поначалу смотрел только на бармена, хотя обращался ко мне. Этакий лопоухий юный морячок. Явно совершеннолетний, но выглядел лет на двенадцать. И вот он говорит:

«Привет! Да, и еще счастливого Рождества».

«И тебе счастливого Рождества».

«Меня зовут Тревор. Я, типа, могу купить тебе пива?» – Он стеснялся и не сводил глаз с бармена.

«А не передумаешь?»

«С чего бы вдруг?»

«Ты на меня еще даже не посмотрел».

Паренек повернулся ко мне, и я заметила, как его взгляд метнулся к шраму, а потом ушел в сторону. Так поступают почти все: делают вид, что не смотрят на губу.

Я сказала:

«Вот так-то, Тревор. Хорошего тебе вечера».

Он взял выпивку, отнес дружкам, вернулся и спросил:

«Ну так что тебе взять?»

Я попросила пива. Тревор сел рядом. Через некоторое время его товарищи поднялись, чтобы уйти, и давай хлопать его по спине с шуточками типа: «Не делай ничего такого, чего не сделал бы я! Хе-хе!» А он стал красным, как огнетушитель. Где-то час мы говорили о всякой ерунде, как обычно бывает. О том, что он из Арканзаса и жутко скучает по семье, и что четыре сестры его просто обожали, ведь он младшенький, и как он нервничает из-за перевода в Азию, но ни за что не признается в этом корешам. Еще он спрашивал, каково работать медсестрой и нравится ли мне в Пенсильвании. Через некоторое время бар закрылся, Тревор предложил пройтись, и я согласилась. Такое ощущение, что мы всю ночь по городу шатались. Он заметил, как я дрожу, обнял меня за плечи, и я… мне было приятно. А следующее, что я помню, – мы оказались в отеле. Тревор пришел ко мне в номер и… короче, это случилось. Не знаю, какими словами о таком говорить, кроме как «нам обоим понравилось», но когда я вспоминаю ту ночь, самый… как бы получше выразиться – может, самый яркий? Самый яркий момент был, когда Тревор обнял меня на холоде. Как по мне, это было самое романтичное, а секс стал просто… последствием.

— Он остался на всю ночь?

— Да. Правда, ему надо было рано вернуться на базу, поэтому мы чуть-чуть поговорили, и… Я никому раньше об этом не рассказывала. То есть вообще никому не рассказывала эту историю, но если бы все-таки решилась поделиться, то умолчала бы о финале. Я тогда почувствовала себя глупой школьницей. В общем, когда Тревор уходил, я взяла ручку и бумагу, написала свой адрес вместе с номером телефона и постаралась как можно непринужденнее сказать: «Слушай, если окажешься у нас в городе, свяжись со мной. И если тебе захочется написать кому-то из Азии, можешь написать мне». Он взял у меня записку, сунул в карман, мы обнялись, и он ушел. И потом… номер был на втором этаже, я подошла к окну и смотрела, как Тревор уходит. До сих пор помню: руки в карманах, холодно же, уши торчат… А в конце квартала стояла урна, и Тревор остановился перед ней, порылся в кармане, выудил мою записку и стал разглядывать. Мне казалось, он несколько минут на нее смотрел, а я смотрела на него. Потом он смял записку и выбросил в урну. Светило утреннее солнце, я стояла у окна и наблюдала за ним, и тут – никогда не забуду тот момент – он отошел на три шага, остановился, вернулся и вытащил из урны бумажку с моим адресом. Уставился на нее, как будто передумал, улыбнулся, разгладил листок, аккуратно сложил и убрал в кошелек.