Книга Constanta, страница 113 – Марьяна Куприянова

— Давайте, – согласилась я, чувствуя, как начинает ныть сердце от этого открытого, умного взгляда напротив. Такого доступного сейчас, но на самом деле такого далекого для меня.

— Вот Ваша тетрадь, я прочитал, меня устроило. Вы подумали над темой?

— Нет. Может, вместе подумаем?

— Что ж, давайте начнем с того, на чем Вы хотите сделать акцент в романе, отсюда припляшем к цели работы и результатам…

Константин Сергеевич для удобства речевого контакта переместился к моей парте на своем стуле, сев по другую сторону. И с того момента мы начали общаться только о Лермонтове, Печорине и прочих. Я не замечала, как тянулось время рядом с ним – оно летело слишком быстро. Мы живо беседовали, не занимаясь занудным чтением трудов литературоведов, а раскрывали друг другу собственное мнение и восприятие, можно сказать, раскрывали душу. И когда я поняла, что на улице заметно потемнело, была уже половина седьмого. Заметив мой взгляд, Довлатов успокоил меня:

— Пасмурно сегодня. Дождь будет ночью, верно. Вот и потемнело раньше времени. В обычные дни в такое время еще светло. Да Вы не волнуйтесь, Вы сейчас финальным забегом запишете мне свой план работы, как себе его видите, и можете быть свободны.

— Ура, – довольно хватая тетрадку, сказала я, радуясь его теплому отношению ко мне в этот вечер. Мир казался прекрасным, несмотря ни на что.

Но тут заиграла мелодия, которая стоит у меня на звонке, и мы с Довлатовым оба кинулись к своим сумкам. Я думала, может, перезванивает Ольга, но экран моего телефона оказался темным. Странно. И тут я поняла, что у моего научрука на звонке стоит та же самая мелодия.

— Металлика, – заметила я в восхищении, наблюдая, как он поднимается, показывает мне знак, что ему срочно надо выйти, и выбегает из помещения. Явно жена – лицо недовольное.

Я принялась записывать план. Наверное, Довлатов считал, что многие моменты будущего доклада я просто обязана продумать самостоятельно. Иначе никакого толка не будет от моей работы.

Через пятнадцать минут, когда за окном стало еще темнее, он вернулся в аудиторию: все лицо в каком-то мрачном сиянии, взгляд из-под нахмуренных бровей, плотно сжатые губы. Я взглянула на него по-иному – как-то он слишком встревожен, обеспокоен. Да и чем, спрашивается? Не случилось ли чего?

Неохотно оторвавшись от его бороды, я опустила взгляд в тетрадь, как того требовали правила приличия, и дописывала последнюю строчку плана, а он, все молча, что так непохоже на него сегодняшнего, приятного и приветливого, сел напротив меня и положил руки по краям парты, будто собирался ее передвинуть. Эта поза сразу создала какое-то напряжение: я ждала теперь, не бросится ли он, чтобы ударить меня. От него исходила непонятная, но ощутимая угроза.

— Ничего не случилось? – из вежливости спросила я.

— В каком смысле? – еще больше напрягся он, взведясь словно тугая пружина. Того и гляди, сейчас выпрямится и в потолок выстрелит.

— Вы вернулись с таким лицом, будто Вам сообщили что-то плохое. У Вас болезненный вид.

Он с подозрением рассматривал меня несколько долгих секунд.

— Вам показалось. Вы закончили план? – быстро проговорил он.

— Да, вот, – я пододвинула тетрадь, едва коснувшись его ладони своей, и в этот же момент в аудитории сначала замигал, а потом и погас свет.