Книга Constanta, страница 87 – Марьяна Куприянова

— Кто это? – резко спросила я.

— Я же записал Вам свой номер. Это Константин Сергеевич.

— Какой еще Константин Сергеевич? Я таких не знаю. Вы не туда попали.

— Яна, ну что Вы паясничаете? Я Ваш голос из тысячи узнаю. Как все прошло?

— Видимо, как Вы и планировали – мы помирились.

— Ну хорошо. Осталось с докладными разобраться.

— Чего? Что там за планы у Вас, которые Вы проворачиваете за моей спиной?

— Устраняю Ваши проблемы, чтобы мы могли нормально работать, ни на что не отвлекаясь.

— У меня нет проблем. А будут – сама справлюсь. Не утруждайтесь. Это уже не Ваш долг.

— А чей?

— Мой. Либо близкого мне человека.

— Вы вообще постороннюю помощь не принимаете, как я понял?

— Верно поняли. И, кстати, не надо так со мной хлопотать, ведь когда я выступлю на летней конференции, сразу же откажусь от Вашего руководства.

— Что? Простите, что?

— Я все сказала. Мне на процедуры пора, – бесцветным голосом проговорила я и выключила телефон, обрывая Довлатова на полуслове.

Какие, к ебеням, процедуры в девять вечера? А он, наверное, здорово взбесился. Завтра напишу Вове. Раз уж я так ему нравлюсь, почему бы не дать парню шанс, ведь он не так плох, по сравнению с некоторыми предателями.

Повалявшись еще немного, я услышала зов туалета, поднялась и накинула халат. В моей палате душа, туалета и телевизора не было: хватало того, что я нахожусь здесь одна. Пожалуй, еще кого-то под боком я бы не стерпела.

Я шла по ярко освещенному, воняющему хлоркой коридору, завязывая пояс халата на ходу. Приветственно помахала дежурному, мол, в туалет направляюсь, все нормально. Дверь одной из палат распахнулась прямо перед носом, едва не ударив косяком в переносицу, и оттуда вышла молодая медсестра, интерн скорее, держа перед собой большой поднос, на котором лежали пачки лекарств, колпачки для дозировки снотворного и использованный шприц.

— Смотри, куда прешь! – обозлилась я, краем глаза машинально заглядывая в палату: дверь на автоматическом режиме медленно закрывалась, щель становилась все уже, а мои глаза, наоборот, все больше расширялись от того, что я увидела внутри.

— Девушка, осторожнее. Не ходите под дверями.

— Стой. Кто там лежит – в этой палате?

— Бедняга какая-то. Обе руки сломаны у девочки. Спать не может от боли, вот – снотворное приходится давать да обезболивающее колоть.

— Спасибо, – покивала я. – Фамилия ее не Покидченко случайно?

— Галина Покидченко, да. Знакомы?

— Более чем. Я зайду, да?

— Ну, вообще не положено… А это не Вас сюда привез такой импозантный мужчина с бородкой?

— Меня. А что?

— Познакомь, и я никому не расскажу, что ты посещаешь больных в неположенное время.

— Охренела? Губу закатай. Стану я тебя со своим женатым дядей знакомить.

— Блин. Жалко, – она и действительно закусила губу. – Ладно, иди. Думаю, ничего страшного. Но если врач узнает, я тебя не видела.

— Пойдет, – согласилась я, распахивая дверь, а медсестра быстренько убежала от греха подальше.

На койке лежала Галя, и я задалась вопросом, как смогла узнать ее из коридора, если сейчас, вблизи, не узнавала ее – она выглядела еще хуже, чем я на пике болезни. Синюшние мешки под глазами, изможденное лицо, мутный взгляд, свалявшиеся от долгого лежания волосы. Обе руки в гипсе, зафиксированы креплениями в висячем положении. Грудь как будто ввалилась внутрь, тело почти незаметно под одеялом, голова откинута на подушку.