Книга Constanta, страница 88 – Марьяна Куприянова

— Яна? Ты что здесь делаешь?

— Да вот. Воспаление легких. Как ты?

Мне стало так жаль ее. Так совестно. Волной тошноты подступило к горлу отвращение к себе: как быстро психологическое становится физическим, подумать только. Настолько было ужасно то, во что Галя превратилась по моему желанию, что я вновь возненавидела себя с прежней силой. Я не могла смотреть на нее, но заставляла себя, будто наказывая этим. Слишком легкое наказание для такой, как я.

— Плохо, – грустно улыбнулась Галя. – Мир тесен, получается?

— Очень, – согласилась я, подходя ближе. – Даже чересчур.

— Довольна результатом?

Я помолчала, глядя ей в глаза, наливающиеся слезами. Мне и самой хотелось заплакать. Я никогда не искуплю этот грех. Никогда.

— Не хочу возвращаться к прошлому – слишком много всего поменялось. Но не надо было тебе… делать того, что ты сделала. Я же предупреждала.

Пока я говорила, Галя уже давилась слезами и всхлипами в открытую, не стесняясь меня. Но едва я замолчала, она неожиданно засмеялась, и столько в этом смехе было горечи, боли, явственной агрессии и беспомощности, что мне стало страшно. Передо мной лежал тяжело раненый, но не убитый мною зверь, с психологической травмой на всю жизнь, а я будто пришла лишний раз насмехаться над ним, поставить на него ногу, добивать слабого, лежачего.

— Почему ты смеешься? Прекрати.

— Знаешь, что самое смешное? – успокоилась она, снова пугая меня своим голосом. – То, что я этого даже не делала.

— Ну если не ты, то кто же?

— Это наша староста. Я видела.

Сложно описать ощущение, которое в тот момент посетило меня. Сердце проламливало ребра, проваливаясь все ниже и ниже: будто ворочался червь, отодвигающий внутренности в стороны, жрущий изнутри. Побежали мурашки – лично для меня в палате резко упала температура. Галя смотрела на меня выжидающе, с печалью и разочарованием.

— Ты врешь, – убежденно заявила я, сама в это не веря.

— Ты думаешь, мне есть смысл врать? После того, как я была без вины наказана? – спросила она таким тоном, что все сомнения полностью отпали.

Я бессильно рухнула на колени перед ее койкой, боясь поднять глаза на этого человека и увидеть в них смирение с болью, смирение с этим ужасным положением, в которое загнала ее я, а хуже всего – отсутствие ненависти ко мне. Я заслуживаю, чтобы меня ненавидели.

— Никто даже не позволил мне оправдаться. Все решили за меня, – ее слова добивали, хлестали по лицу. – Я так и знала, что ты подумаешь на меня. Я не успела рассказать тебе. О старосте. Она тебя ненавидит. Из-за него. Мне кажется, она в него влюблена.

— Есть ли у меня надежда на прощение? – я подняла голову, но не увидела ее глаз. Галя смотрела в стену, она была похожа на охладевший труп.

— Галя?

— Уходи, пожалуйста. Ты снова делаешь мне больно.

Став жертвой своей жестокости, я молча поднялась с колен и вышла из палаты, не дыша.

Всю ночь я не могла уснуть, подстегиваемая своими мыслями. Из груди как будто вырвали кусок мяса, а в дыру залили горячего, тяжелого дегтя. Вместо сердца. Вместо души. Мои внутренние лохмотья снова чудовищно истрепались. Но лишь благодаря одному человеку они продолжат болтаться там, внутри, в вечной надежде снова превратиться в нечто, что сумеет верить, любить, делать людям только добро.