Книга Падает снег, страница 77 – Марьяна Куприянова

— Вот оле-е-ень, – воскликнул он с досадой, – постой, я оденусь. Провожу тебя, – и он убежал к себе в комнату и через минуту вернулся в большой синей куртке, смешной шапке и обмотанный шарфиком с бубенчиками.

— Я готов, – отчитался он, вытянув руки по швам, как военный.

— Куртка не маловата? – я приподняла бровь, наблюдая, как этот мешок, в котором могут поместиться три Алексея Громова, болтается на его теле.

— В самый раз, – подыграл он. Мы вышли в подъезд. – На самом деле, после того как я резко похудел, я не покупал себе новую одежду.

— Кстати, а почему ты не замыкаешь двери? – спохватилась я, вспомнив вопрос, с которым я сегодня ступила в эту квартиру.

— Да так… Просто лень подниматься. Я-то сам наружу редко выхожу. Но даже когда выхожу – просто забываю. Да и кому оно надо – в мою квартиру лезть. В ней почти ничего ценного.

— Ну сейчас-то хоть закрой.

Леха заколебался, проверяя карманы, затем с победной улыбкой извлек ключ с брелоком в виде маленькой белочки. Я начала злорадно хихикать.

— С прошлой зимы лежал он в этом кармане, и вот – настал его час… А ты чего смеешься?

— Да поверить не могу, – мы спускались по лестнице, он – впереди, я – за ним, – что ты – Горбач. Шарф этот дурацкий, огромная куртка, смешной брелок… – эхо моего голоса гулко гуляло по замерзшим стенам, покрытым серебрящимся инеем.

— Ну… – Леха пожал плечами, о чем я скорее догадалась по выражению его лица, чем по движениям – куртка скрывала всю его фигуру, делала необъятной.

Я покачала головой и ничего не сказала. Скоро область моего мозга, отвечающая за удивление, если такая имеется, потребует заслуженный отпуск и премию за переработки. По дороге к дому мы немного потрещали об игровых новинках, жанрах и прочей атрибутике геймерского интереса. Игры нам нравились кардинально разные, но во многом относительно теории взгляды сходились.

Стоило мне остановиться и сказать, что живу я вот здесь, у Лехи сделалось скорбное лицо. Он вдруг подался вперед и крепко меня обнял. Это была благодарность. Искренняя, от чистого сердца, на какую способен только ребенок. От умиления у меня сжались губы и защипало в носу. Леха держал меня за плечи.

— Вера, ты же придешь еще раз? – спросил он, наклоняясь, чтобы увидеть мое лицо.

— Конечно, Лех, – заверила я, тоже положив руки ему на предплечья.

— Хочешь, я буду встречать тебя и провожать?

— Только провожать, пожалуй. Надо же как-то тебя из квартиры вытаскивать.

— Да… – протянул он. – А я и не знал совсем, что на улице снег… И дышится так свободно. Свежо, – Леха прикрыл глаза, закинул голову назад и сделал глубокий вдох.

— Это вдох новой жизни, – уверила я его. – Скоро все изменится. Все изменится…

Леха горестно покивал, даже не уточняя, что именно я имела в виду.

— Ну, я пошел, – отпустив меня, он похлопал себя по куртке и робко улыбнулся.

— Давай, топай, Горбач, – съязвила я.

— Кстати! – весело крикнул он, отойдя уже метров на пять и скрипуче развернувшись на мерзлом снеге, – сегодня будет новый выпуск!

— Будем смотреть, – крикнула я и скрылась в подъезде.

Таня встречала меня на пороге. Выражение лица – просто квинтэссенция хитрости и коварства.

— Ну что-о, как дела-а? – спросила она с намеком.

Я широко улыбнулась, сбрасывая с плеч пальто.

— Сегодня выйдет новый выпуск у Горбача.