Книга Горбовский, страница 149 – Марьяна Куприянова

Незаметно для себя он очутился в НИИ и сразу же направился в кабинет Кравеца широкими шагами. Он встретил на своем пути троих ученых, но проигнорировал их – он берег свою злость лишь для одного человека. Однако когда он почти вышиб дверь и оказался на пороге самого кабинета, когда перед ним предстал виновник его ярости – Кравец был один и задумчиво смотрел в окно, заложив руки за спину, лицо его было сковано тяжелой и непроницаемой ментальной печатью, какая бывает у людей, когда они углубятся в далекие воспоминания, – Горбовский, увидев все это, замер. Анатолий Борисович почти мгновенно оглянулся на звук раскрывшейся двери, и лицо его тут же приобрело испуганное выражение.

— Лев Семенович! – воскликнул он, торопясь объясниться, но Лев уже пошел на него большими шагами, которые не предвещали ничего хорошего. Вдоль тела он сжимал кулаки.

Глаза Кравеца забегали – он знал свою вину и выдавал себя с потрохами каждым жестом и взглядом. Он также знал великолепно, что именно намеревается сделать Горбовский, и что вирусолога, учитывая его высокие заслуги, вряд ли отстранят от такого важного в отношении государственной безопасности дела. Звать кого-то на помощь ему не позволяли стыд и мужское самолюбие. Вступать в драку было некорректно для его служебного положения – его самого могли бы отстранить.

— Кравец, сукин ты сын, – пока Анатолий Петрович быстро размышлял и медленно пятился к стене, Горбовский уже оказался на расстоянии вытянутой руки.

Замахнувшись, он как следует врезал Кравецу – удар пришелся точно по скуле. Тот даже не пытался защищаться, он не успел и руки поднять, чтобы прикрыться от удара, хотя и ожидал его. Но его мозг был настолько занят поиском выхода из сложившейся ситуации, что не успел заметить самого главного – летящего к лицу кулака. Этот удар был не просто местью и наказанием за то, что Кравец умолчал о ребенке в боксе, что вызвало такую вспышку гнева Льва, но еще и стремлением расставить все точки над i, раз и навсегда установить, кто главный на этой территории, чей авторитет отныне – неоспорим. Всем было ясно, что именно к этому рано или поздно придет, и всем было ясно, чем все это кончится.

Кравец не стал давать сдачи – не то от шока, не то от нежелания поддерживать конфликт. Оправившись, он крайне удивленно смотрел на Льва и время от времени прикасался к скуле, которая стремительно багровела. Это был абсолютно новый взгляд – взгляд человека, который молча признал свое поражение.

— Это было лишним, – сказал он Льву, гнев которого стремительно растаял от этих слов. – Но я ожидал этого.

Кулаки Горбовского разжались, взгляд прояснился. Действительность возвращалась к нему, незамутненная лишними эмоциями.

— Как Вы могли? – подчеркнуто официально спросил Лев, и этим «Вы», сказанным сразу после «сукин ты сын», он будто заявлял, что не желает больше иметь никакого дела с этим человеком, хочет лишь максимально отстраниться от него, прервать все контакты. – Ребенка… – добавил он и не смог закончить предложение. Воспоминание о сыне сдавило ему горло.

— Не ребенок он больше, Лев Семенович, – ответил Кравец тем голосом, которым говорят очень уставшие от ответственности люди. Лев узнал этот тон – в его голосе он звучал очень часто. – Не ребенок. Зараженный. Без пола, возраста, прошлого и… без будущего тоже. Если бы я допустил хоть каплю милосердия, если бы я дал слабину, поймите… в три раза больше людей уже заразилось бы от них. Но мы успели, да, вовремя успели вырвать их из социума, наплевав на все права человека. Я не спорю. Это по-свински. Но ведь это спасло жизни другим людям! Значит, не так уж и плохо, верно? Зараженные – обречены. Их нужно очень быстро удалять, как едва наметившуюся раковую опухоль, чтобы они не успели заразить соседние клетки, чтобы не пошли метастазы. Лев Семенович, Вы ведь должны меня понимать.