Книга Заберу твою боль, страница 63 – Лина Коваль

— Съебись! — обращаюсь к парню коротко, обдав его раздражением.

Молодой возмущенно округляет глаза и смотрит на Эмилию. Ищет поддержки.

Точно соплежуй.

— Ладно, пока, еще встретимся в Москве, — в итоге уходит поникший.

— С поклонниками так обращаться нельзя, Ренат, — говорит Эмилия спокойным тоном, когда мы размещаемся в креслах.

— В следующий раз буду вежливым, — заверяю.

С укором на меня смотрит и отворачивается к иллюминатору, а я ослабляю воротник рубашки и галстук и потираю вчерашнюю щетину. Побриться не успел.

Команда улетает из Минска вечером, а концертный директор умотала в Москву вчера, сразу после концерта, как ошпаренная. Впрочем, это ее обычное состояние.

Как они вообще так живут? С этими переездами? Самолеты, поезда, смена часовых поясов. А потом так выкладываться на концертах… Это ж никакого здоровья не хватит?

— Плед?.. — спрашивает стюард.

— Нет, спасибо, — Эмилия оборачивается к нему с улыбкой.

Мой взгляд снова плавает в ложбинке между грудей, обласканной изысканным кружевом. Мой и взгляд стюарда, зависшего с пледом.

К Литвиновой ноль претензий.

В отличие от той девятнадцатилетней девчонки, которая когда-то снесла мне, взрослому, битому жизнью мужику, крышу, сегодняшняя Эмилия всегда одета не вульгарно, а с тонким намеком.

Но мне вполне хватает.

— Съебись, — отбираю у стюарда плед и, замечая растущее возмущение слева, вежливо добавляю: — Будь добр!

— Ренат… Я ведь просила...

— Поспи до Москвы, — говорю, небрежно ее укрывая. Вместе с ложбинкой. Всем в этом самолете так будет легче.

Эмилия отворачивается и сразу после взлета засыпает, а я вытягиваю ноги и устало прикрываю глаза. Слышу легкое посапывание и… улыбаюсь.

В сердце предательски теплеет, а мысли в голове выстраиваются в стройный ряд.

Будучи в полной уверенности, что моя жизнь закончится на службе: во время проведения ответственного задания или от пули какого-нибудь террориста, я много работал.

Как и пребывая в уверенности, что Ренат Аскеров — последний из Аскеровых. Элемент, который совершенно случайно не стерли с лица Земли тогда… двадцать лет назад.

Ломанный элемент, формальный, недостойный, но вполне пригодный для службы в органах. И я был прав, потому что действительно умер. Вот только не от пули, а от слезливой лазури, которой своей искренней мольбой стреляли в меня глаза Эмилии через стекло. Там на перроне Белорусского вокзала, шесть лет назад.

Посмотреть в них — значит принять свою смерть. И я тогда не стал.

Но я умер и с тех пор часто в своих мыслях парю над землей.

Будто мне предоставили невозможный для других шанс. Единственный шанс. Чертову возможность увидеть свою жизнь со стороны. Мои идеалы, которым я так сильно поклонялся все это время, оказались плоскими и ложными. Цели — невыполнимыми по своей сути, потому что справедливости не существует. Да и желание умирать за это все, если честно, сильно поубавилось.

С этими мыслями окончательно вырубаюсь.

* * *

В Москве мы застаем обильный снегопад и, как следствие, вылет стыковочного рейса в Астану сдвигается на пару часов.

Эмилия предлагает съездить домой, чтобы переодеться. Я соглашаюсь.

В ее дворе мы оказываемся спустя час пятнадцать. Дав указание таксисту подождать, первым захожу в подъезд и озираюсь.

Эмилия, прижав сумку к груди, следует за мной и открывает дверь.