Книга Зов Водяного, страница 22 – Ольга ХЕ

Первый зал его домов возник внезапно — как когда входишь в большую избу после темного сенца. Воды стало так светло, что Арина прикрыла глаза. Свет лился не сверху — со всех сторон сразу. Его давали медузы: большие, как шапки у бобылей, и маленькие, как ногтевые луны. Они висели под потолком, распушенные, с мерцающими краями, дышали — вздувались и оседали — и этим дыханием освещали пространство мягко, ровно. Их длинные тонкие нити свисали, как кисти на занавесах, и, казалось, звенели — без звука.

Дворец Водяного Царя был не построен — собран. Колонны — мачты, вросшие в ил; они держали не крышу, а воду. Боковые стены — из ребер перевернутых лодок, меж которых были натянуты сети — как кружево, тугое и красивое, где на узлах поблескивали стекляшки рыбьей чешуи и обмылки человеческих стекол. Пол — мозаика из раковин перловиц, из кусочков шлифованного льдом стекла, из косточек рыбы и жемчужин — не тех, что из морей, а речных — крошечных, млечных. По краям висели плотные тяжелые занавеси из старыx сетей, перекинутых водорослями: зеленые, янтарные, черные. Вместо ковров — маты из водяного мха и тины, мягкие, как парное молоко. Вместо алтарей — коряги, отполированные течением до блеска, к которым прикрещивали ключи.

И не пусто было в этих чертогах.

Их встретили — не люди — тени женщин в белых рубахах, без поясов, с длинными распущенными волосами, тяжелыми и темными, будто из чернил; лица — бледные, глаза — как глубокие зеленые стекляшки; движения — плавные, привычные воде. Призрачные утопленницы-жалобницы — и утопленницы-служанки. Они не говорили — улыбались так, как вода умеет: чуть дольше, чем нужно. На их запястьях поблескивали тонкие браслеты из конского волоса — строжайший знак: их не трогают без разрешения.

Но не только они были здесь хозяйскими.

— Это — мой камергер, — ровно произнес Водяной, когда от нижних ступеней тяжело оторвалось что-то черное, широкое и скользящее, как грозовая туча, и подплыло ближе. Огромный сом, с усами, как у мудреца, с глазами старого стекла; его голова, казалось, знала все глубины. Он поклонился — не излишне, ровно настолько, чтобы вода на его спине описала правильный круг.

— Сенька-усатый, — улыбнулась Арина чуть-чуть. — Здрав будь.

Сом мигающим стеклянным вздохом принял привет и отошел. За ним, точно шнур, потянулись угри — длинные, как записанные строки: шустрые, посыльные. Они, кажется, знали все щели и могли принести в зубах — узких, редких — крошечный свиток, завязанный на узелок водоросли. По краю, на каменных выступах, стояли, как стража, щуки — острые, серебряные, в лапчатых тени; их глаза были жестки, как ножи, но под взглядом хозяина они опускали веки — почти уважительно. На трухлявом бревне, как на конторке, сидели громадные раки — писцы: клешнями, как перьями, они процарапывали что-то на мокрой древесине — счета воды, реестры дна. Под кувшинками, как в палатках, неподвижно лежали болотники — длинные, коряжистые, с мшистой кожей и усталым видом старших служек. Они считали вдохи и выдохи чертогов, по очереди, не сбиваясь.

По залу неторопливо проплывала жабья дружина — пузатые, почтенные, в водорослевых мантиях; одна из них несла на голове лопух, как важный документ. В проемах сетей шуршали кикиморы — сухие кости, обтянутые прибрежной кожей, — собирали пух с ряски, перебирали мокрые нити, чтоб не сбились. На высоких уступах, в тени, где вода становилась чуть гуще, лежали неречные, но родные существа — веретеницы-змейки, ровные, как слова без гласных, накачанные молчанием. И над всем этим — узкие, юркие, смышленые водомерки-пажи: бегали по гладкой поверхности как по полированному полу, переносили светлые перламутровые шарики — записочки, — и исчезали.