Книга Зов Водяного, страница 24 – Ольга ХЕ

— Скажи мне, — повернулась она к нему, когда первая острота «под водой» чуть притихла. — Почему — я? У тебя — полный дворец тех, кто поет. Тех, кто служит. Тех, кто знает твой взгляд.

Он не отводил глаз — как вода не отводит отражение, если ты на него смотришь честно.

— Потому что ты — не служишь, — произнес он, как факт. — Ты пришла — сама. Ты говоришь «нет» — и оно не распадается в воде. Ты поешь — и песня не умирает на поверхности, — уходит в глубь, как камень, и доходит до дна. — На миг в голосе, как в глубокой яме, прозвучала усталость. — Я насмотрелся на тех, кто приходит — пустым словом, и уходит — пустой тенью. С тобой — другая плоть.

Она вспыхнула — не кокетством, злостью, гордостью, сомнением, всем сразу.

— Хорошо, — сказала. — Но знай: чужих ковров не целую. И в твоем доме — мои правила для меня — мои. Не смей касаться — без спроса.

Он чуть опустил веки — как щука в дальнем углу зала; ничего покорного — признание силы другого закона.

— Сказано и принято, — кивнул он. — Воде не нужны твои губы. — В его улыбке мелькнула, как рыбка, зазноба. — Ей — нужен твой голос.

— Ей — мой голос, мне — моя воля, — отчеканила она.

Он поднялся — вода вокруг слегка потянулась за ним, как ткань за рукой.

— Покажу остальное, — сказал. — То, чего люди не видят с берега.

Они прошли в длинную галерею, где вместо ниш — иллюминаторы: толстые стекла, вставленные в водяную плоть, чуть дышащие — в них показывались картины: как в одном месте корень ивы пьет воду, как в другом — мальки учатся быть рыбой — пробуют хвосты, как если бы это были слова; как третья — перловица — накапливает внутри себя чужой голос, маленький свет. За одним окном — жилище бобров, аккуратное, с ходом под водой, с чищеными палочками — и тот самый стук, который ночью слышится людям. За другим — темнота — настоящая, без огней, без рыб, — и там, в этой темноте, сидело без имени что-то древнее, медленное, слушало, как движутся возраста.

— Это — сердце глубины, — пояснил он. — Его не тревожат.

Под сводами плескались светлячные «факелы» — медузы и гребневики; их гребни переливались, как расчесанные волосы русалок. Сбоку, возле небольшого поднятого плеса, где вода становилась почти стоячей, плыли «жеребцы» — не из земли, из водорослей, как будто траву кто-то заплел в тела: гривы — из зеленых нитей, глаза — из жемчужин, дыхание — пузырьками. Они храпели без звука, пенили удилами — камышовыми, — и топали там, где нет пола — своей волей.

— Не держу узды, — заметил он мимоходом. — Пусть бегают. Иначе станут чудищами.

В торцевом зале, похожем на купель, стояли — не статуи — формы: каменные, гладкие, с выпуклыми животами и узкими плечами — берегини, древние женские образы воды. На их ладонях лежали крошечные завязанные узелки — чьи-то обещания. Некоторые узелки распались сами собой; некоторые держались крепко: в узле — долг.

— Ты их… — Арина не договорила.

— Я — храню, — спокойно. — Что принесут — держу. Что отзовет — отпускаю. Я не забираю обещаний. Я — в них живу.

Возвратившись к трону, она вдруг заметила то, чего не видела сначала: на боковой стене, как орнамент, шли мелкие крестики — не кресты, узоры от сетей, в которые, видно, попали когда-то рыбачьи песни. В узлах — бусины. Некоторые — гасли, некоторые — горели. Одну из них он коснулся — легонько — и по залу, как светлая нить, прошел знакомый девичий перелив. Арина не удержалась, сжала пальцы.