Книга Зов Водяного, страница 31 – Ольга ХЕ

Магия в этом пении была такой плотной, что ее можно было потрогать. Вода в покоях Арины пошла легкой рябью. Жемчужины на ее платье тускло замерцали в такт мелодии. Она чувствовала, как эта песня проникает в нее, касается самых потаенных уголков души, задевая ее собственное одиночество, ее собственную тоску по воле.

Сердце замерло, а потом забилось в странном, рваном ритме. Это было страшно и… невыразимо прекрасно. Он не был просто жестоким тюремщиком. Он был существом, способным на такую бездонную печаль, на такую сокрушительную красоту. И это делало его еще опаснее.

Арина села на ложе, обхватив колени руками. Она слушала, и слезы сами собой покатились по щекам, смешиваясь с водой, которая была здесь вместо воздуха. Она плакала не от страха и не от жалости к себе. Она плакала от внезапного, острого понимания.

Она поняла, что Лада была права. Это игра. Но правила в ней были сложнее, чем она думала. Он не просто коллекционер красивых вещей. Он искал в ее голосе что-то еще. Что-то, что могло бы отозваться на его собственную древнюю песню. Он искал эхо.

Песня стихла так же внезапно, как и началась, оставив после себя звенящую, напряженную тишину. И в этой тишине Арина поняла еще одну вещь. Ее голос был не просто забавой для него. Он был ее единственным оружием. И единственным способом выжить в этой тюрьме из жемчуга и костей.

Она вытерла слезы. Она будет петь. Но петь она будет по своим правилам. И ее песня станет ответом на его. Она не знала, к чему приведет этот поединок голосов, но знала одно: она не станет еще одной тихой тенью. Она заставит эту воду звучать. Даже если для этого придется заглянуть в самую темную глубину — и в его душе, и в своей собственной.

Время в подводном царстве текло не так, как на берегу, где солнце исправно делило сутки на свет и тень. Здесь не было ни зорь, ни вечеров. Время измерялось дыханием чертогов: приливами и отливами сияния медуз, сменой щучьей стражи у трона, медленным ростом жемчужин в запертых раковинах, что считали вечность. Минул один полный круг свечения, когда свет был ярок, как летний полдень, а потом тускнел до глубоких синих сумерек. Потом другой, третий. Арина научилась считать их по тому, как менялся узор теней на стенах ее светлицы, и по усталости, что накапливалась в душе, как ил на дне.

Ее тюрьма оставалась тюрьмой, но Водяной Царь начал свою странную, хищную игру, которую люди по ошибке могли бы назвать ухаживанием. Он не являлся с грубой силой, не требовал ничего силой после того первого раза в тронном зале. Вместо этого он осыпал ее дарами, каждый из которых был прекраснее и опаснее предыдущего.

Однажды, когда свет медуз был особенно тусклым, и все вокруг казалось подернутым синей дымкой, он вошел в ее покои беззвучно, как тень, скользнувшая под корягу. В руках он держал шкатулку из черного, отполированного до зеркального блеска затонувшего дуба, усыпанную крошечными болотными огоньками, что горели внутри дерева, не сгорая.

— Гляди, девица, что я принес, — его голос был обманчиво мягок, как шелест ила по гладкому камню. Он не садился, оставаясь стоять посреди светлицы, и само его присутствие делало пространство меньше, а воду — плотнее.

Он открыл шкатулку. Внутри, на подушечке из темно-синего мха, лежало ожерелье. Оно было сделано не из обычных круглых жемчужин. Каждая жемчужина имела форму слезы, и внутри каждой, казалось, застыл крошечный, холодный огонек. Они переливались всеми оттенками лунного света, которые только можно было увидеть на ночной реке — от молочно-белого до глубокого, тревожного фиолетового.