Книга Зов Водяного, страница 30 – Ольга ХЕ

— Лада, — тихо ответила она. — Но здесь имена — как старая одежда. Мы их не носим.

— Почему? — Арина посмотрела на нее прямо. — Разве имя — это не все, что остается?

— Имя — это якорь, — покачала головой Лада. — Оно тянет к берегу, к тому, чего больше нет. А здесь… здесь нужно плыть по течению. Его течению.

Она поставила поднос на столик и собиралась уйти, но Арина остановила ее:

— Постой. Расскажи мне. Как здесь живут? Что вы делаете целыми днями?

Лада обернулась. В ее взгляде не было ни сочувствия, ни злорадства, лишь бездонная усталость вечности.

— Живут? — она криво усмехнулась. — Мы не живем, госпожа. Мы пребываем. Плетем сети из русалочьих волос, чтобы ловить сны. Чистим жемчуг, чтобы он не тускнел от тоски. Поем колыбельные малькам, чтобы они росли смелыми. Служим. Ждем.

— Чего ждете?

— Ничего, — просто ответила Лада. — Ожидание — это и есть наша жизнь. Хозяин не любит, когда в его чертогах скучают. У каждой нежити свое дело. Кикиморы латают прорехи в туманах, чтобы с берега не увидели лишнего. Болотники стерегут самые глубокие ямы, где он хранит свои тайны. Русалки заманивают в свои сети лунный свет, чтобы в залах было светло. Все заняты. Все на своих местах.

— А ты… Ты тоже пела? — осторожно спросила Арина.

Взгляд Лады на миг стал острым, как осколок льда.

— Пела. Мой голос был… тише твоего. И упрямства во мне было меньше. — Она подошла ближе, и ее шепот стал едва слышен. — Послушай меня, новая жемчужина. Ты ему нравишься. Твой норов, твой голос, твоя дерзость — все это для него новая забава, диковинная игрушка. Он любит, пока развлекается. Пока ты удивляешь его.

— А потом? — спросила Арина, чувствуя, как холодеют пальцы.

— А потом игрушка становится привычной. Скучной. Он не жесток. Нет. Он просто… теряет интерес. И тогда ты станешь одной из нас. Тихой тенью, плетущей сети из снов. Твой голос станет шепотом, а потом и вовсе утихнет, растворится в воде, как соль. — Лада коснулась жемчужины на шее Арины. — Так что пой, пока поется. Будь яркой. Не бойся злить его, но не давай ему победить до конца. Играй с ним. Не наскучь ему, слышишь? Иначе твоя роскошная тюрьма станет просто могилой.

С этими словами она отступила и, поклонившись, беззвучно выскользнула за камышовую завесу, оставив Арину одну с ее словами, которые легли на сердце тяжелым холодным камнем.

«Не наскучь ему». Значит, ее жизнь — это представление. Постоянная игра на натянутой струне над бездной. И цена проигрыша — вечное, безмолвное забвение.

Первая подводная «ночь» опустилась на чертоги Водяного. Светящиеся водоросли и медузы приглушили свое сияние, погрузив залы в глубокий синий полумрак. Тишина стала гуще, плотнее. Арина лежала на своем холодном ложе, глядя в «окно», за которым проплывали призрачные тени ночных рыб. Слова Лады крутились в голове, не давая покоя.

И вдруг она это услышала.

Сначала это был не звук, а вибрация. Глубокий, низкий гул, который прошел сквозь толщу воды, сквозь камень стен, и отозвался в ее собственных костях. Он был похож на дыхание чего-то огромного, древнего. Мох на ложе под ней едва заметно затрепетал.

А потом из этого гула родилась песня.

Это был его голос. Но он был совсем не таким, как в тронном зале. В нем не было ни власти, ни приказа. Это был голос самой глубины, самой древней тоски. Он пел без слов, и в его мелодии сплетались века одиночества, тяжесть власти, холод вечной жизни. Это была песнь о камне на дне, который помнит всех утонувших. Песнь о реке, которая вечно течет и вечно остается на месте. Песнь о силе, которая стала его тюрьмой.