Книга Зов Водяного, страница 28 – Ольга ХЕ

— Я не буду петь по приказу, — прошептала она, но голос дрогнул, предательски выдавая ее смятение.

Он чуть сильнее сжал пальцы, не причиняя боли, но властно напоминая, в чьих руках она находится. Он чувствовал вибрацию ее слов, ее отчаянного упрямства. Он наклонился еще ниже, и его губы почти коснулись ее кожи.

— Спой, моя жемчужина, — его шепот стал глубоким, обволакивающим, проникающим под кожу, вызывая новую волну дрожи. — Спой, и мои ласки станут ласковым течением, что будет нежить тебя каждую ночь. Они будут скользить по твоему телу, как шелк, проникая в каждую складку, пробуждая то, о чем ты и не подозревала.

Он сделал паузу, и его палец нежно, почти лениво, обвел контур ее губ, заставив их приоткрыться в беззвучном вздохе.

— Но если ты будешь молчать… — его тон стал ниже, в нем появились стальные, гипнотические нотки, от которых по спине пробежал мороз. — Мои ласки станут сокрушающей бурей. Я буду сжимать тебя в своих объятиях так, что ты забудешь, как дышать, и будешь думать только обо мне. Я буду целовать тебя так, что ты будешь молить о пощаде, теряя себя в моих руках. Я заставлю тебя кричать, Арина. Но это будет не песня.

Ее сердце заколотилось, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Это была самая откровенная, самая чувственная угроза, которую она когда-либо слышала. Он не обещал ей боли — он обещал ей всепоглощающее, сокрушительное наслаждение, от которого нельзя отказаться. Он предлагал ей выбор между нежностью и подчинением, между желанием и полным растворением в его воле.

Она смотрела в его темные глаза, и видела в них не только власть, но и голод. Настоящий, древний голод, который он собирался утолить ею. И самое страшное — часть ее хотела этого. Часть ее хотела узнать, какова на вкус эта буря. Часть ее хотела быть сломленной им.

— Я… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Она должна была бороться. Должна была сказать «нет». Но слова застряли в горле, пойманные его пальцами.

Он чуть улыбнулся, видя смятение в ее глазах. Он победил. И он это знал.

— Я спою, — наконец выдохнула она. Но тут же, собрав остатки воли в кулак, добавила: — Но не для тебя. Я спою для этого места. Для воды, что дала мне приют. А ты… ты будешь просто слушать.

Он не стал спорить. Он медленно убрал руку от ее горла, но его взгляд продолжал ласкать ее, обещая, что их разговор еще не окончен и что он помнит каждое свое слово.

Арина закрыла глаза, отгоняя жар, вспыхнувший внизу живота. Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие прохладной водой, и запела.

Это была песня не о свободе. Это была песня о границах. О том, как холодное прикосновение может обжигать. О том, как в самой глубокой тьме можно найти свой собственный свет, даже если он горит на краю пропасти. Голос ее лился, наполняя тронный зал, и даже щучья стража, казалось, замерла, слушая эту песню, в которой сплелись воедино вызов, страсть и обещание чего-то большего.

И он слушал. Неподвижно, как изваяние, он стоял и впитывал каждый звук, и в его бездонных глазах отражалась не только ее песня, но и она сама — его самая упрямая, самая желанная, самая драгоценная жемчужина.

Когда утопленницы-служанки оставили ее, Арина осталась стоять посреди своих новых покоев. Слово «покои» казалось и правильным, и лживым одновременно. Это была просторная светлица, вырезанная прямо в толще донного камня и дерева, но роскошь ее была холодной, чужой, как красота инея на мертвом листе.