Книга Зов Водяного, страница 60 – Ольга ХЕ

— Вчера ты сказала: «Границы — мои», — напомнил он. — Я держу. И ещё слово при тиши: те двери, что мы открывали, будут слушаться твоего голоса. Хочешь — входи. Но никого не веди, кто шумит и мнёт. И помни: три круга света моё обещание держится. Если придут — позови раньше, чем дойдут до кочки.

Арина коснулась нитки. Узлы тёплые.

— Приму. Не поведу, — сказала. — Про три круга помню. Если придут — выйду к женщинам. Буду говорить.

Он взглянул прямо:

— Сегодня я смотрю на тебя иначе. Не как на вещь — как на партнёра. Ты слушаешь и спрашиваешь. Это важно.

— И мне важно, — ответила она. — Но нитку держу.

— Держи, — кивнул он.

Арина вошла в светлицу. Приложила ладонь к «окну» — плёнка упруго ответила. За ней прошла серебристая спина окуня, выше — медленный силуэт осетрины. Где-то в первом зале снова упала капля.

— Спою ей на добрый путь, — сказала она тихо.

Страх и стыд остались — и так правильно. Поверх них — простые вещи: доверие, ясные правила и работа. Он показал ей главное — и сделал это не для похвальбы, а потому, что видит в ней партнёра. Этого достаточно, чтобы идти дальше.

День был ровный, почти беззвучный. Вода в чертогах стояла тихая, будто затаившаяся. Арина сидела у своего «окна», положив ладонь на упругую плёнку, и смотрела в бледный, рассеянный свет. Мысли сами, без её воли, ушли на берег. Всплыл не образ, а ощущение: дом, тяжёлый запах сушёной травы и печного дыма, шершавая лавка под ладонью, голос матери, коса, которую неумело заплетала младшая сестра. И Аверьян — как стоял у костра, как щурил глаза от дыма, как сжимал в руке кожаный ремень, когда думал. Она не звала их, не тянулась к ним — просто помнила. И от этой памяти сердце пошло в другом ритме, сухом и земном, чужом для воды.

Вода вокруг сдвинулась. Не волной — уплотнением. Звук чертогов притих, а поток у камышовой завесы стал плотнее, тяжелее. Он пришёл быстро, будто всё это время стоял рядом и слушал её молчание. Встал в проёме. Смотрел не так, как вчера. Жёстче, въедливее.

— О ком ты думаешь? — спросил он без предисловий, и голос был ровный, как натянутая леска.

— О доме, — ответила Арина, не отводя взгляда. — О тех, кто был до тебя.

— «Был» — значит, нет, — отрезал он. — Здесь — «есть». Только я.

— Я имею право помнить, — спокойно сказала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода. — Память — это не побег.

Он шагнул в светлицу. Вода резко охладилась, будто в неё опустили глыбу льда. Его взгляд стал тёмным и узким, как у щуки перед броском.

— Памятью тоже уходят, — сказал он тихо, но в каждом слове звенел металл. — Я слышу, когда ты уходишь. Я чувствую чужой запах в твоей голове. Ты — моя.

— Я — живая, — ответила Арина, не повышая голоса, но каждое слово было твёрдым, как камень. — И я выбираю, где мне быть.

Эти слова упали в тишину. Он замолчал. И в эту же секунду вода у завесы сгустилась, стала мёртвой и непрозрачной. Корни, из которых была сплетена «дверь», напряглись и срослись, перекрывая выход. Арина почувствовала — её «дверь на голос» больше не слушается. Снаружи послышалось лёгкое шуршание — Лада, — и короткий, глухой стук в корень. Бесполезно. Тишина.

— Открой, — сказала Арина. — Ты обещал. «Границы — мои».

Он не шевельнулся, только смотрел на неё.