Книга Хочу тебя себе, страница 92 – Маша Малиновская

Мир вокруг теряет чёткость. Воздуха не хватает.

Я тону.

Я задыхаюсь.

— Вы… вы хотите сказать…. — шепчу я, ощущая, как горло сводит в болезненном спазме.

Он чуть улыбается.

— Я лишь говорю, что после того дня мой сын уже никогда не был мальчиком.

Меня начинает трясти.

Мужчина разворачивается и неспешно идёт к двери.

— Подумай об этом, Варвара. Иногда правда больнее выстрела.

Он выходит, закрывая за собой дверь так тихо, что это страшнее любого хлопка.

А я стою и не могу дышать. Мир плывёт, виски простреливает медленными, гулкими ударами пульса.

Я опускаюсь сначала на колени, а потом ложусь на пол и сворачиваюсь в клубок от боли, что захватывает всё моё тело и душу.

— Нет… нет-нет-нет-нет…..

Перед глазами встаёт моё последнее воспоминание о папе — его тёплый, родной взгляд. Ласковый щелчок по носу, когда он уходил на смену, как попросил не беспокоить маму, потому что ту снова рвало полдня от изматывающего токсикоза, и дождаться его с работы, чтобы мы могли вместе закончить мой проект по краеведению в школу.

Но проект мы тогда так и не доделали.…

Шесть лет назад при штурме силовиками мафиозного гнезда пуля забрала моего папу, ворвавшись в его грудь. Момент, который разрушил мою семью и поставил болезненную, кровавую точку в моём детстве.

И выпустил эту пулю Игнат.

Игнат

Я возвращаюсь в город весь на взводе.

Два дня. Целых два дня тишины.

Варя не отвечает. Ни на сообщения, ни на звонки. Телефон глухо отбивает вызовы в пустоту. Я сперва думал — перегорел аккумулятор, могла забыть зарядить. Но ладно это один вечер, а дальше?

Но она не из таких. Я ее знаю.

Я просил Рыжего съездить проверить. Тот вернулся, хмурый, сказал, что никто не открыл. Света в окнах нет.

Я уже не думаю, я просто лечу по трассе, нарушая все возможные правила.

Дыхание в горле срывается. Сердце бьётся так, будто в груди взведённый механизм. Тик-так — и взорвётся.

Врываюсь в квартиру. Ключи вздрагивают в руке. Открываю дверь так резко, что та чуть не слетает с петель.

Пусто и тихо.

— Варя! — голос получается глухой, сорванный.

Тишина.

Я обыскиваю каждый угол. Пусто. Одежда на месте. Ее пальто висит. Но ее самой нет.

Хватаюсь за голову. Сердце начинает трещать по швам. Я мчу к ее дому.

Но…. там тоже пусто.

Ворота заперты. Окна закрыты. Тишина такая, что слышно собственное сердцебиение.

Я стучу. Я колочу кулаком, пока костяшки не трескаются.

Ничего.

Никого.

Тишина.

Даже псины на привязи нет.

Блядь, Варя, что происходит?

Бегу к соседям.

Первая дверь. Никого.

Вторая. На крыльцо высовывается морда того самого пацана, что тянул свои кривые ветки к Варе.

Он открывает, смотрит с ухмылкой.

— О, мажорчик собственной персоной. Опоздал ты.

Я не думаю. Хватаю его за грудки, прижимаю к стене так, что штукатурка сыпется.

— Говори. Где они? — рычу в лицо.

Он ёрничает ещё пару секунд, но, видимо, чувствует, что я на грани.

Потому что я, блядь, на грани. На самом долбанном краю.

— Уехали они, — бормочет. — Позавчера ночью. Резко собрались и уехали. Дом выставили на продажу. Всё. Никто ничего не знает.

— Пиздишь!

— Правда!

Я отпускаю его. Он хлопается о стену, что-то бормочет, но я уже не слышу.

Всё внутри рвётся. Сердце трещит и разлетается на осколки. Кровью истекает, воет раненым зверем в груди.