Книга Большой игрок 1, страница 9 – Эрли Моури

«Почувствуй тело! Со всех сил прочувствуй! Представь, это просто костюмчик! Сейчас он станет полностью твоим! И смелее! Я рядом! — увещевал его беззвучный, но требовательный голос. — Вдыхай! Вдыхай, Саш! Отлично! Сердце пошло!»

Я вдохнул. Не знаю почему, но первый вдох делать было на самом деле страшно. Не пропадало ощущение, что я в холодном омуте, и стоит по глупости открыть рот, как в него сразу хлынет черная студеная вода.

Первый вдох дался с натугой, с хрипом. Следующий вышел резче, судорожнее, и сопровождался истерическим воплем Марфы:

— Александр Васильевич! Горе-то какое! Свет небесный! Не покидайте нас, барин! Я же вас с пеленок нянчила! Перун Всемогущий! Да что же это делается!

Я почувствовал ее горячие пальцы, пытавшиеся растянуть петлю на моей шее.

«Эт кстати! Пусть поможет, — шепнул мне Весериус. — Хреново, что Марфушка все видела. Вот теперь объясняй ей, нахрена ты в петлю лез. Мысль такая… Скажи, что… — он замялся, наверное, вертя в уме какую-то нездоровую идею. — Скажи для театра репетировал. Входил в образ, и табурет по неосторожности из-под ног вылетел. Понимаешь, да? Для театра тебе надо войти в образ, прочувствовать, каково быть висельником».

«Как ее по отчеству? Как он к ней вообще обращался?» — отчаянно спросил я, чувствуя сумасшедший бой сердца. Ни хрена себе театр! Маршруткой меня сбило — тоже не очень приятная сценка. Теперь повешенный!

Ощущение, что горло перетянуто и я задыхаюсь не проходило. Руки сами вцепились в петлю, и я что было сил потянул ее, хотя это было лишним — Марфуша и без того дала свободу моему горлу.

«Просто Марфа. Если угодно, Марфа Егоровна, — отозвался магистр. — И не суетись. Спокойно. Прими мысль, что все заеб*сь. Слышишь? Повтори: „Заеб*сь!“. Ну, же, от души!»

— Заеб*сь! Заеб*сь! — прорычал я, выгибаясь, и, поняв, что говорю это вслух, открыл глаза.

Тьма омута смерти тут же взорвалась светом неласковой жизни. Да, в эти первые мгновения очень скверной жизни, которая мне показалась ничем не лучше того, с чем я познакомился за ее гранью. Хотя день угасал за окном, и в столовой горело всего три светильника, их огоньки стали яркими до боли в глазах, боли где-то в сердцевине мозга.

— Зачем же вы с собой это сделали, Александр Васильевич⁈ — скривив рот, едва сдерживая всхлипы, вопросила Марфа Егоровна. — Ну, живы хоть⁈ Живы⁈ — не унималась она, вытягивая из-под меня веревку. — Ради бога нашего, скажите, живы⁈

— Да, жив я. Жив, — жадно хватая ртом воздух, хрипло отозвался я. Мозг в голове будто превратился в острые осколки стекла, которые кололи быстрыми безумными мыслями. «Ни хрена себе приключение! Вот это я встрял! Пятница, тринадцатое! Я умер! И я жив! И хрен его знает, что будет дальше! Нет, это просто полный пи*дец! Съездил к Ольге в гости! А ведь такие чудесные планы были на эту ночь!»

— Это вы из-за нее? Из-за вашей ненаглядной? — служанка поспешила к дивану, зачем-то схватила подушку.

— А? Ненаглядной? — в недоумении я распахнул глаза еще шире. О ком она? Она же никак не может знать про Ольгу.

— Из-за вашей Самгиной? — обернувшись, произнесли Марфа.

«Самгина, это которая Настя, сука. Та, что для Рублева была как бы невестой, — подсказал мне Весериус. — Говори, мол, какая на хер Самгина! Для театра старался! И Марфа, если что, твоя служанка. Дочка еще у нее есть. Ты ей нравишься».