Книга Ловелас, страница 5 – Илья Взоров

Я снова начал судорожно ощупывать свою голову, пальцы метались по черепу, зарывались в жесткие, коротко стриженные волосы, но не находили ничего. Никакого пластического ободка «Дрим Гало», никакой лямочки, никаких проводов. Я впился ногтями в собственное предплечье, щипая кожу так сильно, как только мог. Но мир вокруг не рассыпался на пиксели, он оставался пугающе твердым, пахнущим пылью и старым деревом. Я не просыпался.

Развернувшись к столу, я трясущимися руками схватил первую попавшуюся тетрадь в плотной обложке. На форзаце каллиграфическим почерком, с характерным для западного образования наклоном, было выведено имя — Кит Миллер. По-английски! Ниже стоял крупный фиолетовый штамп, который окончательно лишил меня надежды на галлюцинацию: «Собственность Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA)». На соседней стопке книг печати дублировались. Взгляд невольно скользнул вниз. Обычные серые семейные трусы, волосатые ноги. Пресс живота был весь в кубиках, накаченный.

В этот момент дверь распахнулась без малейшего предупреждения, ударившись ручкой о стену. В проеме возник невысокий парень с копной ярко-рыжих, непослушных волос и глазами навыкате, которые придавали ему вид постоянно удивленного грызуна. Он был в отглаженной белой рубашке и коричневых брюках с идеальными стрелками, в руках он сжимал портфель из толстой коричневой кожи.

— Кит, ты что творишь? Почему ты еще не на лекции мистера Роланда? — выпалил он, и его голос ударил меня по ушам своей скоростью и непривычными интонациями.

Это был чистый американский акцент середины века, быстрый, напористый, с характерным нисходящим тоном в конце предложений, который я слышал только в старых фильмах без дубляжа. Даже переведенный моим сознанием на русский, он сохранял этот странный, «киношный» ритм. Я застыл, боясь издать хоть звук. Мое лондонское произношение, которым я так гордился в министерстве, здесь могло прозвучать как речь инопланетянина. Я просто смотрел на него, чувствуя, как по спине течет струйка холодного пота. Рыжий подошел ближе и демонстративно принюхался, сморщив веснушчатый нос.

— Боже, от тебя несет как от пивоварни, — он усмехнулся, покачав своей рыжей головой. — Ты что, перебрал на той вечеринке вчера вечером? Я же говорил тебе, что пунш — это просто яд. А ты его еще мешал с пивом…

Я медленно кивнул, решив, что образ страдающего похмельем студента — моя лучшая маскировка на ближайшие минуты. Голос в голове кричал, что нужно требовать связи с посольством (каким? советским?). Одновременно, я понимал, что в 1952 году мой мобильный остался в другом измерении, а мой статус замминистра не значит ровным счетом ничего. Меньше нуля. Принятие медленно, но верно накатывало на меня. Похоже, стадии гнева, торговли и депрессии я проскочил, не разглядев.

— Ну, всё ясно, у тебя жуткое похмелье, приятель, — продолжал рыжий, поправляя очки на переносице. — Тебе нужно привести себя в порядок. Но послушай, следующая лекция — финансовый аудит, и старик Дженкинс спустит с тебя шкуру, если ты ее пропустишь. Мы не можем прогулять этот предмет. Собирайся живее, я буду ждать тебя внизу через тридцать минут. А пока загляну к знакомой цыпочке на шестом. И не заставляй меня идти одному, я не собираюсь выслушивать его нотации за двоих.