Книга Приручить коллектора, страница 47 – Ася Любич

Меня укладывают на кушетку. Холодный винил липнет к спине, я вздрагиваю. Руки дрожат, когда медсестра берёт их в свои ладони — осторожно, как будто боится сломать. Щёлкают ножницы, повязка режется, и я слышу свой собственный стон, хотя стараюсь молчать.

Борис стоит рядом. Высокий, тёмный, угловатый. На фоне этих белых стен он кажется ещё грубее, ещё чужее. Но именно его я ищу глазами, цепляюсь за каждое его движение. Он смотрит мрачно, стиснув челюсть, будто винит себя. И от этого в груди щемит ещё сильнее.

— Не уходи, — вырывается у меня, когда медсестра что-то спрашивает. Я даже не слышу её слов. Протягиваю к нему руки, царапаю воздух, пока не дотягиваюсь до его пальцев. Сжимаю так, будто это последнее, что у меня есть. — Борис, не уходи.

Он садится ближе, пальцы его осторожно накрывают мои. Холодные, крепкие.

Я тянусь к нему, губами к губам. Сначала робко, потом смелее. Целую, дрожа, впиваюсь, будто хочу убедиться, что он настоящий, что я не в том коридоре из сна. Он отвечает, коротко, но я чувствую — отвечает.

— Тебе надо отдохнуть, — шепчет он, когда я отстраняюсь. Его ладонь скользит по моим волосам, пряди липнут к щеке.

— Я не хочу снова оставаться одна, — слова летят сами, сбиваясь, захлёбываясь. Я чувствую, как сердце колотится, и если не выскажу это сейчас — взорвусь. — Ты не понимаешь, Борис. Я думала, всё. Что не выберусь. Что сгнию там. А знаешь, о чём думала всё это время? Не о маме, не о детстве. О тебе. Что если ты… если ты всё-таки любишь, то придёшь.

Он молчит. Смотрит так, что трудно дышать.

— Я поняла… что люблю тебя, — слова хлещут, как кровь из разрезанной вены. — И не хочу больше делить. Ни с кем. Если ты ещё раз с кем-то переспишь — хоть раз, хоть на минуту — дай мне развод. Просто дай. Я не вынесу.

Я говорю быстро, не дыша. Кажется, что если остановлюсь — потеряю всё.

— Я всё вынесу, Борис. Всё, кроме этого. Я хочу быть только твоей. Я ждала тебя всё это время. И больше не хочу ждать.

Голос срывается. Я жду, что он скажет. Но он молчит. Только глаза у него — такие, будто там тоже война.

Я замираю, прижавшись лбом к его губам, и шепчу, почти не слышно:

— Пожалуйста, не уходи.

Его руки скользят по моим плечам, медленно, словно он хочет запомнить каждый изгиб моей кожи.

Его пальцы тёплые, но от их прикосновений по телу бегут мурашки.

Борис смотрит мне в глаза, и в его взгляде — смесь желания и чего-то большего, чего-то, что заставляет моё сердце сжиматься.

Его жадные губы касаются моей шеи, мягко, почти невесомо, и я вздрагиваю, когда его дыхание обжигает кожу.

Он целует меня там, где пульс бьётся быстрее, а потом ниже, к ключицам, задерживаясь, будто пробуя меня на вкус.

Его ладони опускаются к моим рёбрам, обводят их, словно рисуя контуры, а затем скользят к груди. Касается меня осторожно, но с такой уверенностью, что я не могу сдержать тихий стон.

Грубые пальцы дразнят, ласкают, и я чувствую, как всё моё тело отзывается, как оно оживает под сильными руками.

Борис не торопится, и это почти мучение — медленные, уверенные движения, губы, которые теперь находят мою грудь, заставляют меня выгибаться навстречу.

— Олесь… — его голос низкий, хриплый, как будто он сдерживает себя из последних сил. — Я хочу, чтобы ты чувствовала всё. Меня. То как я тебя хочу. Понимаешь?