Книга Приручить коллектора, страница 44 – Ася Любич

ГЛАВА 23.

ГЛАВА 23.

Время здесь не движется. Оно стоит, как воздух, спертый и пыльный. Только редкие звуки за дверью доказывают, что мир ещё есть: шаги, хриплый кашель, металлический звон где-то далеко.

Руки саднят, кожа вокруг запястий вздулась, красные полосы превратились в узкие борозды. Кровь засохла, стянулась коркой. Я пробую пошевелиться, меняя позу, но цепь наручников короткая — только дотянуться коленом до ведра.

Солнце поднимается выше — я чувствую это по свету, который просачивается сквозь щели в досках. Он медленно скользит по стене, потом гаснет. Я слежу за ним, как за стрелкой часов, и в этом единственный порядок моего дня.

Живот сводит от голода. Губы пересохли, язык липнет к нёбу. Я бы дала всё за стакан воды. Даже за глоток.

И снова память возвращает его. Давыдова. Его кофе с горечью табака. Его дыхание, такое близкое, что можно было бы украсть его глоток себе. Я отгоняю это, но воспоминания прилипают, как паутина к лицу.

Я думаю о том, что он сейчас делает. Может, сидит в своём кабинете, пьёт виски, решает дела. Может, рядом другая женщина. А может… может, он слушает звонок. Тот самый. О выкупе.

И я не знаю, чего хочу больше: чтобы он заплатил — или чтобы не заплатил.

Свет в щелях снова меняется, становится тусклым. Значит, день прошёл. А я всё ещё здесь.

Свет в щелях исчезает. Сначала медленно — серый тон тает, растворяется в чёрном. Потом совсем. И комната становится такой тёмной, что даже собственные руки перед лицом не различить.

Ночь здесь звучит иначе. Днём бетон молчал, глушил звуки. Теперь каждая мелочь — будто удар в ухо. Где-то далеко хлопнула дверь — сердце ухнуло вниз. Скрипнула доска за стеной — я вжалась в батарею, сдерживая дыхание. Даже капля воды, сорвавшаяся с ржавой трубы, звучит как выстрел.

Я зову шёпотом — уже не к людям, к себе:

Держись. Ещё чуть-чуть. До утра. Он заплатит. Ты вернёшься домой.

Но в голове другой голос, насмешливый: А если нет?

Я зажмуриваюсь, хотя разницы нет — и так темно. И всё равно вижу его. Давыдова. Его глаза, опущенные на меня. Его губы, слишком близкие. Его руки, держащие за лицо, жёстко, властно. Я пытаюсь вспомнить что-то другое — родителей, друзей, университет… но вместо этого снова он. В каждой тени, в каждом звуке ночи.

Наручники врезаются в запястья, я пробую дёрнуть — но сил нет. Руки затекли, плечо ноет, в коленях слабость. Голова склоняется сама, я боюсь уснуть — вдруг дверь откроется, вдруг вернутся. Но усталость наваливается, и я начинаю клевать носом, снова вскакиваю от собственного храпа.

В груди пустота, голод уже не режет, а глушит. Тело становится ватным, чужим. И только одно ощущение остаётся живым — вкус его поцелуя, горький, с мятой и алкоголем. Я ненавижу, что помню. Ненавижу, что именно это удерживает меня от полного провала в безумие.

Я слушаю ночь. И жду. Чего? Даже сама не знаю.

За дверью — шорох. Сначала тихий, как будто кто-то прошёл мимо. Потом звук отчётливее: хлопок двери о стену, металлическое эхо. Я замираю, дышать боюсь. Кажется, что различаю даже ритм чужих шагов, дыхание в коридоре, движение ткани по бетону.

Я научилась ловить эти крошечные сигналы. Каждый шорох — как удар молота. Каждая тишина — как приговор. В этой темноте слух стал острым, болезненным. Я даже различаю, где за стеной вода сочится из трубы, а где крыса пробежала.