Онлайн книга «Приручить коллектора»
|
Батарея дрожит под натиском, но не сдаётся. Металл холодный, равнодушный, будто издевается. Я задыхаюсь. Лёгкие будто сжимаются в кулак. Крик срывается на шёпот: — Пусти… пусти меня… В комнате тишина. Даже капли воды нет, ни единого шороха. Тишина такая, что кровь в ушах звучит громче ударов сердца. И чем сильнее я дёргаю, тем больше понимаю — выхода нет. Щёлкнул замок. Дверь распахнулась с резким скрипом, будто сама стена застонала. В проёме — силуэт. Мужчина в маске, чёрная ткань закрывает лицо, только глаза блеснули, как лезвия. — Закрой рот, — рявкнул он, голос глухой, сиплый, в нём слышится злость. — Ещё раз заорёшь — язык вырежу. В коробочку положу и мужу твоему отошлю. Я вжимаюсь в батарею, горло сжимается, как будто и правда нож у шеи. Воздуха нет. Но слова всё равно вырываются, прерывисто, почти шёпотом: — Позвоните ему… Он заплатит. Сколько надо. Я сама слышу, как дрожит мой голос. И понимаю, что ещё недавно смеялась над этой мыслью. Давыдов, деньги, выкуп… Я ведь сама не верила в это. «Кому я нужна?» — тогда думала. Мужчина в маске дернул плечом, словно ему смешно: — Этим и занимаемся. Так что если мужик твой тебя любит — к вечеру будешь дома. «Если любит?» — слова падают в голову, как камни. Я отвожу взгляд в пол, губы сами шепчут: Какая глупость. Любовь. Давыдов. Его любовь — это контроль, поцелуй как удар, холодная усмешка и обещание, что я «его жена». Любовь ли это? Или клетка, из которой я сейчас попала в ещё одну, с бетоном, наручниками и ведром в углу. Мужчина захлопывает дверь, замок щёлкает снова. Тишина возвращается. Но теперь в ней звенят его слова. «Если любит…» Если любит… Я усмехаюсь сама себе, беззвучно, сжимая губы. Какая нелепость. Любовь — это не Давыдов. Любовь не рвёт на части, не бьёт кулаком в стену над твоей головой, не целует так, что перестаёшь дышать. Любовь не превращает женщину в собственность, купленную за пачку купюр и пару договоров. Он не любит. Не умеет. Но память предательски уводит назад. Его пальцы на моих щеках. Его дыхание, горячее, обжигающее. Его губы — грубые, властные. Боль, от которой хотелось кричать… и одновременно раствориться. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладонь. Чушь. Это не любовь. Это зависимость, ядом пропитанная. И всё же — слова в маске вонзаются глубже, чем наручники в запястья. «Если любит — к вечеру будешь дома». Я ловлю себя на том, что жду. Что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Что хочу верить: он поднимет трубку, сорвётся, приедет, выкупит, вырвет меня отсюда. И тут же обжигает мысль: А если нет? А если он решит, что я удобнее здесь? Что ему проще избавиться от проблемы? Грудь сжимается, дыхание становится рваным. Я качаю головой, пытаясь заглушить собственные мысли. Но чем сильнее спорю сама с собой, тем яснее понимаю: Давыдов уже здесь, в комнате, внутри меня. Даже если его нет за этой дверью. Свет в щелях между досками едва заметен, но он есть. Значит, день. Я цепляюсь за этот факт, будто за спасательный круг. Сначала я считаю удары сердца. Раз-два-три… сбиваюсь на сотне, начинаю заново. Но сердце то ускоряется, то замедляется, и ритм сбивается. Тогда перехожу к дыханию. Вдох-выдох, вдох-выдох. На пятидесятом вдохе начинаю задыхаться от собственной паники. |