Книга Приручить коллектора, страница 40 – Ася Любич

— Я из-за тебя, между прочим, чуть не умерла! — выкрикиваю. В горле саднит, сердце колотится так, что больно. — Что это за должники у тебя такие, что готовы убить?

Он наклоняется чуть ближе, и его глаза становятся тёмными, тяжёлыми, как штормовое небо.

— Большие деньги рождают большую ответственность, — произносит он низко. В этом голосе вибрация, от которой меня бросает в дрожь. — В том числе и за жизнь.

Я чувствую, как стена за спиной холодит лопатки, а его тепло обжигает спереди.

— Тебе нужно быть осторожной. Тебя могут похитить в любой момент.

— А меня-то с чего? — слова вырываются слишком громко, почти с истерикой.

Он смотрит прямо в глаза. И в этом взгляде — приговор.

— Потому что ты моя жена.

Воздух замирает. Словно даже пыль в комнате перестала двигаться.

— Ой, Борь, не смеши, — фыркаю, хотя голос дрожит, предательски выдавая волнение. — Твоя Миланика всему свету трещит, что брак у нас ненастоящий. И что ты вот-вот от меня избавишься.

Он усмехается. Губы изгибаются хищно, будто он и правда слышал это десятки раз, но ему приятно, что я повторяю слухи. Его взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно — тёмный, прожигающий, от которого хочется отвернуться. Но не успеваю.

Он резко наклоняется, так близко, что дыхание щекочет ухо, горячее, пахнет кофе и табаком.

— Судя по всему, именно этой ночью мы сделали наш брак настоящим.

Я замираю, спина вжимается в стену, сердце стучит где-то в горле.

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — выдавливаю и отвожу глаза, будто взгляд в пол может меня спасти.

Но Давыдов не даёт спрятаться. Его пальцы обхватывают мои щеки, жёстко, властно. Подушечки нажимают на кожу, вынуждая поднять голову. Его глаза прямо напротив — тяжёлые, темнее тени за окном.

— Я тоже сначала не понял, — произносит он тихо, почти интимно, — откуда у меня пятна спермы на члене. А если ты залетишь, тоже скажешь, что это от святого духа?

Жар стыдом обжигает лицо. Слова бьют сильнее пощёчины.

Я моргаю, лихорадочно ищу спасение — и нахожу в сарказме.

— Меня Лёшенька обрюхатил. Видел того парня возле универа?

Рука Давыдова дёргается. В следующее мгновение он ударяет кулаком в стену прямо над моей головой. Грохот разлетается по комнате, рамка с фотографией звякает, чуть не падает. Я вздрагиваю, холод пробегает по спине, но он даже не моргнул.

— Чушь не неси, — его голос низкий, опасный, и от него по коже мурашки, как от удара током. — Тебя пасут двадцать четыре на семь. Я прекрасно знаю, с кем ты, где ты и во сколько. И очень сомневаюсь, что у тебя было время с кем-то переспать.

Я сжимаю кулаки. Горло стягивает, но слова всё равно вылетают.

— Да с кем угодно, лишь бы с не тобой! — толкаю его в грудь, резко, всей ладонью, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, его жар. — Иди и дальше трахай своих тёлок. А ко мне не приближайся!

Он почти не отступает. Только усмехается. Тихо, ледяно.

Эта усмешка пугает больше удара кулаком.

Он уже собирается отвернуться — плечи чуть разворачиваются, губы складываются в ленивую усмешку. И вдруг — его рука, жёсткая, горячая, резко обхватывает мой затылок. В следующий миг Борис впивается в губы.

Не целует — нападает.

Рот захвачен его ртом, язык вторгается жёстко, властно, как будто лишает права не то что закричать, — даже вдохнуть. Воздух мгновенно заканчивается, и я в панике бью его кулаками в грудь, но сердце предательски рвётся от жара. Его поцелуй — яростный, быстрый, невыносимо сладкий. На вкус — горький кофе и мята, и что-то тёмное, обжигающее, словно алкоголь.