Книга Приручить коллектора, страница 54 – Ася Любич

Я целую его в губы коротко, резко, будто ставлю точку, стряхиваю с себя его руки и поднимаюсь. В груди гул, сердце бьётся как после бега, но я не останавливаюсь. Иду к родителям, в гостиную, оставляя его позади. Пусть переварит.

— Надо Ульяне позвонить, — говорю виновато, когда сажусь рядом с родителями. Стараюсь улыбнуться, будто этим можно стереть неловкость, но губы дрожат.

— Она звонила, уже домой едет, — отвечает отец сухо, и я ощущаю, что он до сих пор злится на весь этот скандал. Мама же берёт меня за руку, и вдруг её голос меняется, становится тише, тревожнее: — Олесь, он не бьёт тебя?

Я моргаю, ошарашенная этим вопросом. Столько лет мама видела всё — его жёсткость, его резкие слова, его вспышки ярости. Но именно меня он никогда не касался грубо. Никогда.

— Нет, конечно, — выдыхаю я и чуть сильнее сжимаю её пальцы.

Мама всматривается в меня, как будто ищет трещины, которых я сама не замечаю. Потом тихо кивает: — Ну ладно. Но если что, ты всегда можешь вернуться домой. Всегда.

Ко мне тут же подбегает Цезарь, тяжёлый, мощный, но сейчас он словно щенок. Ставит морду на мои колени, фыркает и требует, чтобы его гладили. Я опускаю ладонь на его голову, чувствую тёплую шерсть, и сердце становится чуть спокойнее.

Вдалеке, у окна, Борис ходит взад-вперёд с телефоном, жестикулирует, его голос глухой, злой. Он кого-то отчитывает или приказывает — я не вслушиваюсь в слова, но ощущаю знакомую силу, от которой многим становится страшно. А мне… привычно.

Я глажу Цезаря за ухом, он довольно щурится, и тихо произношу:

— Мой дом тут, мам.

Эпилог. Спустя два года

Эпилог. Спустя два года

Олеся мечется по кухне так, будто у нас в доме проверка МЧС и президент вот-вот войдёт с блокнотом для замечаний. Воздух густой от запаха специй и горячего масла, свет из окна ложится полосами на плитку, блестящую после её неустанных протирок. Салфетки идеально сложены, тарелки уже расставлены, столешницы сияют. А сама — раскраснелась, щёки горят, пряди выбились из косы, и от этого она кажется ещё более настоящей. Красная, суетливая, но чертовски красивая — как та самая курица в духовке, которую она доводит до идеала.

Я ловлю её у ванной, прижимаю к стене, пока она скользкой тенью пытается улизнуть мимо. Влажный пар, оставшийся после душа, окутывает нас, на кафеле блестят капли, а её дыхание сбивается, как у загнанной, только не от усталости — от меня.

— Ну что ты панику разводишь, — наклоняюсь ближе, нарочно растягивая слова, — пошла бы лучше с Русланом поиграла. Я лично устал играть лошадь.

Она поднимает подбородок, упрямая, но глаза сверкают, как огоньки под стеклом.

— Ну знаешь, — шепчет, и голос звучит так, что внизу живота натягивается струна, — ночью тебе это очень даже нравилось.

Я улыбаюсь, не сдержав смеха, и целую её жадно, ощущая вкус её губ, горячих, чуть солёных после спешки. Ладонь скользит ниже, нахально, сжимая её упругие ягодицы, и в голове простая, грубая мысль: как же мне досталась эта женщина.

Я не удерживаюсь — смеюсь, целую её, прижимаю к стене и ладонью жадно сжимаю её ягодицы. Она дергается, бьёт меня локтем в бок, но в глазах — то самое сияние, от которого я каждый раз ловлю себя на мысли: этот огонь держит меня куда крепче любых сделок.