Книга Гранитная гавань, страница 95 – Питер Николс

Больше всего страдали матери. Отцы много работали. Роджер обычно видел их, если вообще видел, только на школьных мероприятиях, на концертах, иногда на шахматных турнирах. Некоторые из них даже жили в других штатах. Некоторые вообще не участвовали в жизни своих детей. Матери, конечно, тоже работали: продавали недвижимость, преподавали йогу, вели бизнес, связанный с веб-дизайном, управляли местной пекарней, трудились доулами и лайф-коучами. Но в первую очередь они все же были матерями.

«Так случается со всеми, – закатывала глаза очередная Сара или Гретхен, ощущая избитость этого клише, – твои дети тебя бросают и – опа! – все кончено! Конечно, я и сама этого хотела, – натянуто смеялась она, – проект закончен и запущен! Но… теперь мое гнездо опустело, и я не могу в это поверить. У нее своя жизнь, и это здорово. – Сара или Гретхен касалась руки Роджера, и в ее смех неожиданно врывались истерические нотки. – Но теперь мне нужно понять – а где, собственно, моя? Типа – ха-ха – а я-то теперь кто?»

Роджер отвечал:

«Ну, теперь ты можешь отправиться в Париж, Сара, – вспоминая, как они обсуждали ее мечту провести там несколько месяцев, – можешь пройти кулинарные курсы, курсы сомелье, отправиться в круиз на барже по каналу. Можешь поехать в Испанию, Гретхен, пройти паломнический путь до Сантьяго-де-Компостела, о котором ты столько говорила».

«Верно! Теперь я могу все это сделать – может, и сделаю. Но ты был избавлен от всего этого, Роджер, – ты не знаешь, что пропустил».

Но он знал, и когда-то он был рад. Годами Роджер чувствовал самодовольное удовлетворение оттого, что его жизнь не измеряется развитием детей. Тяжелой работой, которую он наблюдал со стороны. Неустанными и по большей части неблагодарными усилиями. Маленькими победами, успехами в спорте, шахматными турнирами, свиданиями, выпускными, средними баллами, постепенной, а затем все более напряженной подготовкой к колледжу. Растущей тревогой, подавлявшей и родителей, и детей. Разочарованиями, серьезными, часто сокрушительными. Диагнозами, терапиями, риталином и золофтом, травкой и автокатастрофами, чем-то еще ужаснее. Думая обо всем этом, Роджер вздрагивал от облегчения.

Его дети приходили на его уроки год или два, а потом двигались дальше – время толкало их вперед, как перистальтика. Те, кто ходил к нему на шахматный кружок, оставались с ним дольше и становились ближе, как это бывает у преподавателей по музыке. С некоторыми у него складывалась дружба, совершенно не похожая на отношения учителя и ученика. Настоящая связь. Она длилась неделю за неделей, семестр за семестром, годами. Связь, выходившая далеко за пределы шахматных стратегий, азарта турниров. К кому-то из них – к Шейну, например, – он чувствовал то, что, наверное, чувствовал бы к сыновьям или дочерям. Его волновали события их жизни. Он говорил о них с их матерями. Он болел за них, возил их на турниры, кормил их, поддерживал их, разговаривал с ними, наблюдал, как они взрослеют.

Роджер знал, что ему выпала прекрасная возможность: видеть – испытывать – переживать – расцвет, видеть, как маленький ребенок становится личностью, воплощает свои и его надежды. Чувствовать, что силы вложены не напрасно – они вложены в связь, такую прекрасную связь между двумя людьми.