Книга Покаяние, страница 31 – Кристин Коваль

Вдруг на плечо Норы опускается рука и сжимает его, и она вскакивает. Это охранник, тот, что помоложе. В основном они усатые и седые или, если это женщины, с плохо окрашенными волосами, но этот стрижется ежиком, потому что хочет служить в армии. Мускулы у него на руках вздуваются под формой, которая ему явно мала: наверное, все свободное время он проводит в тренажерном зале.

— Вставай, – говорит он. – К тебе адвокат.

Он хватает Нору за локоть и оттаскивает от рисунка. Этот охранник никому из девочек не нравится. Его крошечные глазки так и бродят за ними, голова на толстой шее поворачивается как у ящерицы. Нора, ища поддержки, оглядывается на Жаклин, но та показывает синяк на руке и переводит взгляд на охранника. Те девочки, которые здесь уже достаточно давно, знают, что он из тех, кто ожидает от тебя услугу за переключенный канал, а иногда он ожидает, что ты окажешь ему эту услугу вообще ни за что.

Он не надевает Норе на талию цепь, как в те дни, когда она должна ехать в суд. В такие дни он всегда затягивает цепь слишком туго и улыбается. Она не разговаривает и потому не может пожаловаться, но уже знает, что все равно бы не могла. Теперь она бдительна, бдительнее, чем когда ее только арестовали, но сохраняет отрешенное выражение лица и скрывает свои чувства от окружающих. Когда охранник слишком сильно сжимает ей локоть, она не говорит ни слова. Она делает вид, что ей не больно, и ведет себя так же, как и всегда: молчит.

Спустя двенадцать дней после того, как Дэвид колотил в ее дверь, Мартина направляется из своего офиса на Главной улице к дому Шиханов и морщится, проходя мимо церкви Иоанна Крестителя. Всплывает воспоминание, как Энджи бьет себя по лицу, и звучный шлепок застревает в голове, словно навязчивая мелодия. Голос отца Лопеса, читавшего Отче наш, почти не дрогнул, и никто из группки скорбящих, кажется, не удивился, потому что это горе объяснимо. Матери не должны хоронить детей. Мартина даже не могла представить, что будет дальше, как Дэвиду и Энджи продолжать жить. Дэвид утверждает, что Нора любила Нико, что они были практически как близнецы и что она ни за что бы не причинила ему зла. Но ведь причинила. И еще как. И даже если бы Мартина попыталась заявить в суде, что выстрел был случайным, она знает (и Энджи тоже должна это знать, пусть Мартина поначалу и старалась выражаться как можно деликатнее), что случайным он не был. Было три выстрела, каждый точно в цель. Жить с этим знанием – все равно что переплывать темное озеро в кандалах, как у Норы, это слишком сложно осознать, даже если ты не тот, кто силится остаться на плаву.

Дойдя до дома Шиханов, Мартина поражается, насколько он обшарпанный. Ливия, которую она знала, пришла бы в ужас, если бы увидела, что ее прежний дом в таком состоянии. Ветки тополя достают до самой крыши и тянутся выше, так что, если пожар дойдет до города, дом тут же загорится. Переросшие можжевеловые кусты теснятся по обеим сторонам дорожки и у крыльца, ядовитые ягоды валяются на упавших с тополя листьях – синее на коричневом. Дом Делука в викторианском стиле (как и у Мартины, тоже пережиток расцвета лоджпольских рудников в 1890-х годах) никогда не отличался великолепием, но Ливия всегда вела его той же твердой рукой, какой воспитывала Энджи и Диану. Можжевеловые кусты она могла обкорнать в два раза больше необходимого, но краска на деревянной обшивке и уютных ставнях никогда не была такой облупившейся, по крайней мере не так, как сейчас. Этот лиловый дом кажется еще меньше и неказистее из-за соседних домов – оба новые, построенные на нездешние деньги, и ради того, чтобы дать место этим дворцам, куда владельцы приезжают в отпуск раз в год, сровняли с землей кусочки местной истории. Усталое кресло-качалка с порванным плетеным сиденьем покачивается на ветру на веранде, будто убаюкивая ребенка из канувшего в Лету прошлого Дэвида и Энджи.