Книга Разумовский, страница 5 – Кирилл Кутузов

— Тёте Пане?

— Ага.

Мальчонок сразу лицом переменился. Не заулыбался, а стал… как воры на дело ходят, во. Полез снимать рюкзак.

— У меня карандаши с собой есть. Я в школу беру — на переменах рисовать, пока все бегают. Только надо её разрисовывать, когда никто не видит. И чтобы она не узнала, что это я вам карандаши дал.

— Енто мы устроим. Сделаю вид, что доску почёта протираю. И тебя не выдам. Друзья друг дружку не сдают!

Мальчонок протянул Видоку пяток карандашей.

«Ну всё, я теперь как Дед — мой первый друг, мой друг бесценный», — подумал Видок и ответил беззубой улыбкой на улыбку пацана.

* * *

Кастелянша Мокшева, когда увидела, что её рожу на доске почёта изрисовали, озлобилась просто люто. Видоку даже подумалось такое: приятно смотреть, как гадина бесится. Не из-за того, что плохому человеку сделали плохо и это справедливо, а из-за того, что, когда такую мразь видишь, себя сразу почитаешь человеком не пропащим. Как так можно вообще? Заставила воспитателей всех построить на улице, перед доской почёта, орала, будто её режут, грозила кулаком, грозила в толчок макнуть, грозила засудить (хотя за что вроде бы). Пыталась отмыть свою распечатанную физию с хлоркой, а из-за этого пошли жёлтые пятна и её чёрно-белая фотография сделалась как матрас, на который под себя сходили.

Её натурально трясло. И Видоку показалось, что он про неё всё понял. Вот сразу, хотя толком ни черта про неё не знал. Опять дворницкая философия: когда метёшь, а навстречу идёт человек и хочет, допустим, бумажку кинуть, на дворника реагируют по-разному. Одному станет совестно сорить, когда тут человек убирает, и он донесёт до урны, туда выбросит. Другому просто плевать будет, бросит, как тебя тут не стояло, и дальше пойдёт — но это ничего ещё. Самые поганые те, кто специально мусор по карманам искать начинает, чтобы бросить, мол, на, убирай. Раз ты за мной дерьмо убираешь, я тебе ещё побольше навалю. И вот Мокшева была из таких. Видит, кому больно, — сделает больнее. В тюрьме таких полно было, которые других зэков метелили. Делали вид, что за подачки там, за курево, но на самом деле потому, что по-ихнему так было правильно. Упал человек — добей.

Самое паскудное в таких людях то, что для них мучить других — это справедливо, но не дай бог с ними что случится. Вой подымают, вот как эта самая кастелянша. Ревёт, орёт на детей матом, а там ведь стоят первоклашки, слушают. У Видока в руке засаднило, он поначалу не понял, чё такое, а это холодок прошёл, как от трубы, которой он когда-то директора магазина приложил. Ни за что, по одной своей малолетней погани, а вот эту бы, жабу… Нет, так нельзя, конечно. Ради жизни на Земле нельзя. У него был как раз стих про это, там всё было описано как надо:

Про Мокшеву, допустим, даже Видок считал, что ей до светлого солнца как до луны (что, кстати, глупость — он в книжке вычитал, что солнце гораздо дальше находится, но уж так принято говорить, и ничего не попишешь, даже если ты писатель вроде Видока)… Но трубой точно нельзя. Хотя, когда жаба начала трясти кулаком у лица третьеклашки, который вымахал не по годам и мог, по идее, достать до её фотографии на доске почёта, и тот заревел, а она засмеялась, решив, что вычислила преступника, Видок начал в своём стихе сомневаться.