Книга Разумовский, страница 53 – Кирилл Кутузов

В идеале, конечно, надеть бы масочку, подкараулить его после работы и отходить по рёбрам стальным прутком. Желательно, при его бабе, чтобы он, если за себя не испугается, испугался бы за неё. Будет потом трястись, гадать, кому дорогу перешёл, — и не до Сорокина сделается. Одна беда: он, Ошанин, мужик крепкий и драться умеет ничего себе. Сорокин разок видел, как он молодым пацанам приёмы по рукопашке показывал: руками-ногами машет, и быстро так, главное. Короче, тут даже с прутком — себе дороже.

Так что пока надо терпеть и ждать, пока майор не накосячит. Ну и башней по сторонам вертеть, вдруг можно будет его поскорее как-то свалить…

А ещё надо перед пацанами вину загладить, поставить им не восемь, а шестнадцать бомжиков, а взять как за восемь. Вложиться в будущее, так сказать. Чтобы не думали другого поставщика найти. Шестнадцать же им систему не порушат, правильно? Им же надо, чтоб на четыре цифра делилась, они там с бомжами устраивают турнир: разбивают на пары, и потом победители друг с другом махаются. Победителю — бабки, тем, кто стоять может, — тоже чуток. Лёг и не встал — хрен тебе. Шестнадцать делится ж на четыре? Ну да. Всё правильно.

Когда уже побрился и оделся, позвонил Кирюхе.

— Алё, Кирюх… Да не ори ты, я понял-осознал, готов загладить в одностороннем порядке. Мы там притон накрыли, мужичкам теперь на ночлежку собрать не помешает. Два раза по восемь будет, за те же деньги. Ага. От души, Кирюх.

Вот Кирюха — нормальный пацан, хотя и мажор. Так-то Сорокин мажоров ненавидел, но и то без огонька. Ему в полиции от мажоров зла не было. Наоборот. Возьмёшь какого-нибудь сучонка с травой — и за один вечер тринадцатая зарплата. Просто обидно было, что кто-то жирует, а это не ты. Но Кирюха — другое дело. Он и сам по себе был ничё, и за бомжиков платил хорошо. Они случайно зазнакомились. «Зенит» тогда продул крупно, и со стадика все разбрелись бухать. Кирюха Гречкин нажрался и начал всех подбивать пойти на улицу, отметелить кого-нибудь, кто под руку попадётся, чтобы злобу выместить. Сорокин напросился с ним, чтобы потом снять побои и пьяного дурака на бабки поставить, но тот удивил. Вышли на улицу, и он, Кирюха, Сорокину говорит:

— Вообще нормально… Я думал, если кому-нибудь не тому рожу сломаю, меня батя отмажет, а тут и бати не надо будет, сам «крысиный прапор» со мной. Подсобишь в случае чего, по-братски?

Сорокин прихренел тогда. Его никогда ещё не узнавали так, чтоб узнать, — и обрадовался, после плёнки той грёбаной. Кого отметелить, не нашли, просто шатались, разговаривали. Оказалось, что это того самого Гречкина сын. Сначала за футбик затирали, потом за мордобой. Прапор рассказал мажору про то, как возил бомжей на фабрику подпольную, где кроссовки шили. И там охранники, когда нажирались, заставляли бомжей за хавку драться. Тогда-то Гречкин и придумал всё это, с боями. И Сорокину зажилось сильно сытнее.

Так что подводить Кирюху было себе дороже.

— Кирюх, я чё спросить хотел… У тебя вот батя, он вот уголовкой только занимается?

— Ванёк, мы базарили уже: не будет он ничего твоему майору делать. Так что ты уж реши там сам, разберись.

— Да не, я не про Ошанина, Кирюх. Замудохался в однокомнатной квартире жить. Думаю, я у сеструхи хату могу как-то по закону отсудить? Она, по идее, на нас обоих записана была, а мать под конец всё на сеструху мою переписала, потому что та за ней ухаживала, сиделок оплачивала. Не сука ли, а? Змея!