Книга Шурале, страница 74 – Даша Бунтина

Бабку Черный терпеть не мог, ее халат дебильный, голубой с белыми цветочками, эту фотографию, где Брежнев ей ручку жмет. За то, что отца сдала, когда тот телик из дома вытащил, чтобы долг отдать, – не просто ненавидел, а хотел убить. Отец и научил всему Черного, одно только говорил, что баб трогать – плохо: «Крикливые больно, да и хер пойми, на чью нарвешься». Как по завету, Черный и нарвался, а теперь вот коленка голая торчит, и брюки, сука, все равно жалко. Строчку вчера нагладил, пока бабка на диване мычала. Бабка неходячая стала, и Черный, вернувшись, стал ухаживать за ней, каждый день с утра спрашивая: «Ну как ты, бабуль, жива еще, не сдохла? Давай-ка поторапливайся, шибко бабу хочется завести, да обжиться тут по-человечески». Бабка молчала, говорить уже не могла после инсульта, а слеза в углу глаза выступала.

Черный поднялся, и они побежали с Конопатым дальше.

– Залечь надо, вот что, – сплюнул Черный на бегу.

– Тебе на хера эта девка сдалась? Семыч, молодец, умыл руки, теперь вон семечки лузгает с пацанами на скамейке, а мы че?

– Пасть закрой. Семыч – падла, а нам даже за попытку Шагунова нагнуть уважуха будет.

– Ну хуй знает, Сабиров таких дел не любит.

– Да не Сабиров, а Демид, тот, кого Шагунов и прикрыл с ребятами еще по малолетке. Они ж вышли, отмечают месяц как, к ним и пойдем.

Конопатый остановился и дернул за рубашку Черного.

– Ты че это с ними спелся? Они ж мокрушники. – Конопатый в свете фонаря выглядел дебилом: рот отрыт, веснушки почти к глазам подскочили, вместе с щеками.

«Ну прям баба», – подумал Черный и расхохотался.

– Не ссы, Конопуша, на мази все, мы этого Шагунова возьмем вообще да и прихлопнем.

– Если не закроют, – пробубнил Конопатый.

– Не закроют, – сухой и выверенный ответ, как ножом по асфальту.

– А? Че сказал? – спросил Черный.

– Я сказал: «Если не закроют», а ты сказал: «Не закроют».

– Не, конечно, не закроют, – ответил Черный и задумался. – Но я такого не говорил. Думал, ты так сказал.

Конопатый почувствовал, как холодок потными, липкими руками коснулся шеи. Как скользнул по вороту рубашки.

– Черный, там сзади кто-то есть, – шепнул Конопатый.

Черный, все еще щерясь, повернулся, улыбка с красных тонких губ дала деру, когда в лицо прилетел, как камень, тяжелый удар.

Черный упал. Чавкающий звук и глухой стук – рядом повалился как куль Конопатый. Глаза выпучены, губы вытянуты в трубочку. Черному отчего-то смешно показалось, что Конопатый все равно, даже сейчас, как баба выглядит. Чмок – изо рта Конопатого кровь хлынула, капнуло на щеку Черному. Черный понял, что Конопатому пизда, что и ему пизда. Что за бабкой теперь Нинка двоюродная будет присматривать, что и квартира теперь ей отойдет. Но не это больше всего расстраивало Черного. Брюки, вот их было больше всего жалко. Черный повернул голову в сторону удара. В свете фонаря сиял огромный силуэт. Чмок, чавк. И Черный погрузился в черный омут.

Когда с Вики сняли побои и фотоаппарат перестал выдавать вспышку, она оставила одежду. Так же поступают и с одеждой изнасилованных девушек, вот только, по статистике, обращается из пострадавших меньшинство. Вика сегодня могла бы не только сдавать одежду и терпеть фотографии ее синяков. У нее могли бы брать и органические материалы. Но повезло. Вика, осунувшись, смотрела в стену, до нее наконец-то дошло, что сегодня могло произойти. Она перевела взгляд в сторону грязно-бежевой двери, словно могла силой мысли открыть ее и вот так, в трусах, выбежать наружу – глотнуть воздуха.