Книга Бывшие. (не)нужная наследница для миллиардера, страница 55 – Ксения Маршал

В столице всегда приходилось бежать. Нестись, сломя голову, чтобы, не дай Бог, никто тебя не обогнал и не занял место под солнцем. Толкались локтями, вырывая в этой гонке крупицы времени друг на друга и не замечая, что движемся в никуда.

— Дети на Рублевке не жгли костры, – с долей грусти улыбается Арсеньев. – Меня с четырех лет возили на занятия скрипкой, бальные танцы, английский, французский и прочую лабуду, которую мать считала необходимой наследнику великой фамилии.

— Бр-р-р, жуть, – передергиваюсь я, наполненная искренним сочувствием к Глебу.

Точнее – к маленькому четырехлетнему мальчику, с пронзительно-бирюзовыми глазами и наверняка аккуратно подстриженными светлыми волосами, из которого мать упорно растила утонченного аристократа. Просто потому, что была повернута на своей родословной. Безусловно великой и от того удушающей. Не позволяющей людям жить так, как им хочется и быть теми, кем они хотят быть.

— Ну, я уже пережил это свое жизненное разочарование, – спокойно жмет широкими плечами Арсеньев. – Перебунтовал. В двенадцать в пику матери забросил всю эту муть и занялся смешанными единоборствами. Отец тогда неожиданно поддержал, заявив, что не дело здоровому парню скакать в трико и пиликать на скрипке. А в восемнадцать я взял его фамилию и ушел делать свой бизнес. Не без помощи, конечно, но все же.

Я в курсе, что Эмма Викторовна, утонченная скрипачка, была вынуждена выйти замуж за бандита – такие тогда были времена. Благо отец Арсеньева действительно ее любил и даже боготворил. Но вот расплачиваться за мезальянс пришлось Глебу. Теми самыми «аристократическими» занятиями, детством без хулиганства и, что самое страшное, нашей дочерью.

— А что теперь? – решаюсь спросить. – Что насчет Вики?

Мне страшно представить, что будет, если мать Глеба узнает про нашу дочь. Не дефектную, а вполне себе здоровую девчушку. Красивую и жизнерадостную. Каток по имени Эмма Викторовна только выглядит миниатюрными, а на деле давит, никого не щадя. Мне ли не знать.

Все это время я ставила ей в вину отказ от родства с нами и деньги, выданные на аборт, и только сейчас задумалась в ужасе: а что, если она признает нас? Потребует дать Вике фамилию Платова и возьмется за ее воспитание? Потребует достойно взрастить наследницу и отберет ее у меня?

Руки, перебинтованные и покрытые свежим слоем мази, начинают откровенно трястись. Кожу покалывает страх, оставляя на ней микроскопические, невидимые глазу ранки. И сквозь них в меня просачивается паника.

— Я не отдам дочь, – хриплю, глядя на Арсеньева распахнутыми в диком ужасе глазами.

Хочется немедленно выхватить свою кроху из коляски и бежать так далеко, быстро и долго, насколько хватит сил. Инстинкты сильнее разума, и вот я уже дергаюсь вперед, врезаюсь в могучее тело Глеба, пытаясь оттолкнуть и пробить себе доступ к дочери.

Сильные руки ложатся на плечи, стискивают, ловко разворачивают и прижимают спиной к твердому торсу. Крепко. Надежно. Тепло. А после одна ладонь перемещается мне на живот, фиксируя, а вторая нежно гладит кожу возле скулы. И какая из них обездвиживает меня надежнее, я сказать не могу.

— Вика – только наша с тобой дочь, – шепчет Глеб рядом с моим виском, успокаивающе и в то же время время твердо. Убедительно. А я, хоть все еще и не могу расслабиться до конца, откидываю голову на крепкое плечо, позволяя Арсеньеву говорить, а себе слушать. – И только мы будем решать, как ее растить и воспитывать. Никого больше я в нашу семью не пущу, Лера, – рокочет с намеком. И мне слышится в этом вибрирующем опасном звуке угроза.