Книга Идеальные разведенные, страница 84 – Анна Белинская

Усмехаюсь, когда в очередной раз убеждаюсь, что Юляшка — папина доча. По всем параметрам!

— Ну привет, будущая пловчиха!

Малышка смешно морщит носик и начинает кукситься.

— О-о-о, не ругайся! Это твой папаша так сказал, а не я! — еще не хватало, чтобы ребенок зашелся в истерике, когда я тут совершенно одна и панически не знаю, что делать.

Лучше бы я держала свой язык за зубами!

Хотя бы изредка.

«Ты можешь просто замолчать?», «Агата, просто помолчи», «Иногда молчание — золото, слышала такое?», «Умей вовремя закрыть рот», — в голове слайдами советских диафильмов переключаются обрывки воспоминаний, когда при очередной ссоре Леон бросал мне в лицо подобные фразы.

После этого я дико обижалась и плакала, считая, что меня тупо затыкают.

Теперь мне самой себе хочется залепить рот пластырем или скотчем.

Боже, я действительно не умею вовремя заткнуться и не сказать какую-нибудь редкостную чушь.

Теплый сверток в моих руках начинает заводиться словно тепловоз, оглушая мои перепонки поистине не девчачьим криком, рвущимся из распахнутого беззубого рта. Юлия Максимовна пытается выдернуть свои ручонки из пеленки, плотно обернутой вокруг тельца. Я уже вижу, как показывается маленькая лягушачья лапка и впадаю в анабиоз.

— Где же твоя мамаша? — шиплю я и вскакиваю, начиная ходить туда-сюда и трясти ребенка.

Я надеюсь, что это выглядит, как укачивание, иначе в будущем мне не хотелось бы стать причиной ее нарушенного вестибулярного аппарата.

— Э-э-э, подруга, так мы не договаривались, — пытаюсь достучаться до заходящегося в истерики ребенка. — Я всё понимаю, жизнь — боль. Я и сама бы была не рада, чтобы за меня решали кем стать. Но давай ты будешь высказывать свои претензии не мне, а своим родителям, окей?

Мы же девочки, мы должны понимать друг друга, черт возьми!

Сирене Максимовне, видимо, претят подобные разговоры, и она разрывается нечеловеческим ревом.

Господи, Игнатова, что ты несешь?

Успокой уже ребенка!

А как?

Что делать-то надо?

Сейчас я готова взять грех на душу и придушить свою подругу!

«Где она, лаазазэль!^[9]» — на нервной почве вспоминаю иврит, на котором не говорила уже долгое время.

Я поняла, что разговоры с Юлией Максимовной обречены на тот же успех, что и с ее родным невыносимым папашей, поэтому решаю что-нибудь спеть. Поюзав в чертогах своего недалекого разума, приходиться с чувством мировой печали признать, что я не помню, а точнее не знаю ни одной детской колыбельной. Мне хочется удариться головой о стену, потому что чувствую себя сейчас беспомощным, ни на что не способным бревном.

«Вот поэтому у тебя и нет детей, Игнатова», — язвит мой внутренний голос. И я велю ему заткнуться! Потому что на ум мне все-таки приходит кое-что: бабушкины еврейские частушки, которые она мне любила напевать в детстве. Но есть одна незначительная проблема — все они матерные.

Юлия Сиреновна заходится в очередном приступе ора, и теперь этот вариант мне не кажется таким отчаянно рискованным.

Надеюсь, малышка, твой папаша меня не убьет!

Да простят меня Грудное молоко и Молочные зубы, выбираю самые скромные куплеты и запеваю: