Книга Идеальные разведенные, страница 85 – Анна Белинская

Чувствую себя всемогущей и всесильной, потому что после второго куплета наступает долгожданная тишина. Настолько оглушающая тишина, что сдавливает уши, и тогда я упорно продолжаю:

О-о-о, малышка, смотрю, мы подружимся?!

Надо будет узнать, есть ли у твоих родителей еврейские родственники как минимум, или блатные как максимум!

Я молюсь всем существующим и несуществующим Богам, чтобы Сашка пришла скорее, потому что багаж моих еврейских частушек стремительно пустеет, а лицо ребенка начинает приобретать недовольный и скучающий вид.

Согласна, юная ценительница народного фольклора, я тоже порядком утомилась.

О, нет, нет, нет!

Только не это!

Мои глаза мечутся по комнате в поисках какого-нибудь предмета, которым можно заткнуть рот. На ум приходит кляп, но, кажется, в детском мире это называется пустышка или соска. Когда ничего такого не нахожу, хватаю с комода погремушку и начинаю остервенело трясти ею перед лицом Юлии Сиреновны.

Господи, я надеюсь, что за это время я не оставлю ребенка инвалидом: с подпорченной еврейскими песнями психикой и нарушенным американскими горками вестибулярным аппаратом.

— Давай договариваться, — заглядываю в лицо Юлии Максимовны, которое стало похожим на лицо обгоревшего на солнце китайца: бордовым с микроскопическими ниточками вместо глаз. — Предлагаю сотрудничать: буду делать тебе макияж бесплатно. В будущем, — подумав, уточняю. В каком бы возрасте ни была женщина, она всегда хочет быть привлекательной. — А ты в настоящем, вот прямо сейчас прячешь от меня свои милые десны, окей?

— Проблемы?

Чертовски пугаюсь и подпрыгиваю вместе с ребенком на месте.

Прикрываю глаза, а потом смотрю на Леона, который прислонился к дверному косяку и не решается войти.

Он переводит свои теплые смеющиеся серые глаза с меня на ребенка, и мне становится неловко под его этим взглядом. Мечусь глазами по комнате, как преступник, будто я взяла чужого ребенка без спроса, и меня поймали с поличным.

Ну куда же ты подевалась, Сашка?

Приходи уже!

Игнатов входит, хотя отчетливо видит на моем лице то, что я не приветствую такое самовольное положение дел.

Мне хочется убежать, но я не могу этого сделать: на мне орущая будущая олимпийская чемпионка, однако, я уже не уверена в этом. Думаю, с таким голосом оперный театр по ней плачет.

Леон подходит ближе и забирает у меня ребенка.

А я отдаю.

Почему я отдала ребенка?

Как это произошло?

Бывший муж уютно укладывает малышку в кокон своих больших теплых рук и начинает незатейливо раскачиваться на пятках. Слежу за этими методичными движениями и успокаиваюсь сама. Он словно большой маятник психотерапевта: гипнотизирует, завораживает, обездвиживает.

Юлия Сиреновна расслаблено замолкает и, причмокивая своими сладкими губками, отключается.

Как он это сделал?

Нажал на какую-то неизвестную мне кнопку?

А мне почему никто о ней не рассказал?

Обессилено падаю на диван и роняю голову на грудь.

Я выжата: и морально, и физически.

Устало прикрываю глаза, а когда открываю — вижу Леона, стоящего спиной ко мне и тихо нашептывая что-то малышке.

Это так… гармонично… и красиво.

Да, красиво.

Ему очень идет.

Игнатов и ребенок — полная, мать ее, гармония!

Его руки созданы защищать и оберегать, в них тепло и уютно, и я хочу в них прямо сейчас. Эгоистично занять место этой маленькой засранки, для которой я всячески изощрялась, а уснула она в итоге в мужских руках.