Книга Гадалка для холостяка, страница 129 – Анна Белинская

На себя и я не жалею.

Я ни о чем не жалею, именно поэтому не выпускаю телефон из рук и как болванка заглядываю в него в надежде увидеть сообщение и звонок от Миронова.

Я не хочу его слышать, но постоянно пялюсь в экран телефона. Не хочу его видеть, но прислушиваюсь к каждому шороху за входной дверью.

Да, я его жду. Я его жду и надеюсь на его благоразумие и гуттаперчевый ум.

Теперь он знает, где я живу, и найти меня не проблема. Но ему безразлично. Чувства накрыли только меня, это же очевидно. Несмотря на его кретинизм, только я страдаю и мучаюсь от тоски. Это не пройдет: ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Я себя знаю. И советы эти дурацкие не работают: не забивать себе голову людьми недостойными и вырывать чувства к ним с корнем. Ничего я не хочу вырывать. Я люблю его и это всё. И пусть у него нет взаимности, это не отменяет того, чтобы я хотела, чтобы он был счастлив, даже если его счастьем стану не я. Я не планировала влюбляться, но у судьбы на этот счет другие планы и, если так произошло, — я потерплю.

Я люблю его и злюсь на него. Обижаюсь.

Мое тело помнит его прикосновения и ему фиолетово, что их хозяин — настоящий кретин. Мои губы тоже не отстают, подкидывая вкус Миронова при каждом удобном случае. Если у меня не получиться умереть, я точно сойду с ума.

Шмыгнув носом и поражаясь своим философским мыслям, вздрагиваю, когда дверь на балкон со скрипом приоткрывается. В небольшой щелке появляется мокрая голова Степана Васильевича, а следом тощее полуоблезлое тельце.

Паршивец промок до костей, но поражает не это.

Встряхнув лапами и взбив шерсть, Степан Васильич настороженно плетется ко мне, оставляя после себя маленькие мокрые следы.

Ловко запрыгивает на диван и кладет рядом со мной мокрую бумажку. Удивленно распахнув глаза, понимаю, что это — пятьсот рублей.

Носом подталкивает купюру ближе. Я смотрю на плешивого, потом на деньги.

— Степан Васильевич… вы… вы что? Вы их украли? — вскрикиваю я и подлетаю торпедой с дивана. То есть мое дерьмовое состояние он расценил как последствие безденежья? О, господи!

— Мя, — виновато накрывает лапой нос.

— О, горе мне! Да вы что, Степан Васильевич?! Никогда, слышите! Никогда больше так не делайте! — сокрушаюсь я. — Еще чего не хватало! Да меня посадят! Вам-то ничего не будет, а на меня подумают, что я специально вас дрессировала, чтобы вы деньги такали. О, Боже! — расхаживаю по комнате.

— Мяу-мя? — жалостливо спрашивает.

— Что? — хмурю брови. — Отнести назад? Конечно! — всплескиваю руками. — Верните туда, откуда стащили! — паршивец понуро опускает голову и подцепляет лапой купюру.

Смотрю на нее жадно и облизываясь.

Степан Васильевич спрыгивает с дивана и медленно тащится к балконной двери, предусмотрительно давая мне время подумать. Но на полпути оборачивается и смотрит так… так… как Миронов, черт бы вас обоих побрал!

— Ну… ладно. Эмм, это в первый и последний раз, — наказываю кошаку и торжественно выхватываю из его рта обслюнявленную пятисотку. Брезгливо беру за уголок. — Чтобы больше такого не повторялось, — хочу казаться сердитой, но на самом деле радуюсь привалившему счастью и что на одного козла в моей жизни стало меньше. — Вы меня поняли?

Невнятное мяуканье дает понять, что он понял, но не разделяет моего мнения.