Книга Френдзона, страница 110 – Анна Белинская

Не хочу этого говорить! Не хочу! Не слушай меня! Не слушай!

Каждой клеткой кожи спины, каждым волоском на затылке чувствую, как он оказывается позади меня. Затем хватает за плечи и разворачивает лицом к себе.

Я опускаю глаза в пол.

Две секунды – ровно столько мне необходимо, чтобы натянуть равнодушную маску и очертить вокруг себя круг безразличия.

Бесшумно набираю в легкие отравленный мною воздух и поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Там, в глубине темной холодной бездны, я вижу тлеющий огонек тепла, заставляющий мою кожу зудеть желанием прикоснуться к нему. И я прикасаюсь. Взглядом. Я могу только взглядом. Касаюсь им напряженного лица, очерчиваю горизонтальную глубокую морщину на лбу, обжигаюсь рвано и часто выдыхаемым воздухом, жадно впиваюсь в губы: яркие, влажные, на вид твердые, а на моем теле – мягкие, как нежный хлопок.

— Ладно. – Его взгляд бешено носится по моему лицу. – Вообще не вижу никаких проблем. Доучусь здесь. Пойду в ординатуру…

Мальчик мой… Любимый. Снова готов положить к моим ногам целый мир, а я опять тебя предаю… Снова делаю больно.

— Степ, нет! – выкрикиваю из последних сил. – У тебя учеба, у меня здесь любимая работа. Ты шесть лет упорно трудился, чтобы в шаге от мечты повернуть назад?! Тебя ждет впереди успешное, перспективное будущее! Ты хочешь обесценить свой труд и всё бросить?! – Мой голос эхом отражается от стен и режет любимые черты его лица на мелкие уродливые порезы.

Слышу себя со стороны, и мне кажется, я звучу достаточно твердо, в то время как внутри меня водопад слез, стекающих прямо в сердце. Оно плачет.

— Юль, я тебя не понимаю. О каком будущем ты говоришь, когда в нем не будет тебя?! Я что-то вообще не догоняю. Ты о чем? Ты сейчас предлагаешь мне ехать в Израиль, а сама продолжишь жить как раньше?! Юль, ты что творишь, родная?!

Меня трясет. От каждого его слова трясет. Но я молчу.

Нагло, мнимо вызывающе смотрю ему в глаза и молчу, проживая внутри себя землетрясение. Оно убивает во мне все живое и ценное.

Ненавижу себя. Ненавижу! И все, что случилось ненавижу!

— Юль, тебя сейчас куда-то не туда несет! – Стёпа хватает меня за плечи, встряхивая, обжигая яростью черных расширенных глаз: незнакомых, чужих.

— Давай пока оставим всё, как есть, и не будем усложнять друг другу жизнь? – жалю его. Мне противно от себя так, что тошнит. – Мы могли бы…

— Да ты, бл*ть, издеваешься?! – взрывается Стёпа. Я морщусь. Он стискивает меня, как боксерскую грушу. – Че с тобой, Филатова?! – Он берет в ладони мое лицо, заставляя смотреть ему в глаза. – Я люблю тебя. Юль, я люблю! Проснись. Я. Тебя. Люблю. И я знаю, что ты меня тоже, – болезненно улыбается. – Нет никаких преград. Вообще ничего нет. Отомри.

Не говори так, пожалуйста.

Не надо.

Стряхиваю щемящую нежность к нему, шепча:

— Откуда?

— Что?

— Откуда ты знаешь, что я тебя люблю? Я никогда тебе об этом не говорила.

Я впиваюсь ногтями в ладони, гашу в себе боль – ту боль, с которой говорю ему всю эту мерзость.

Стёпа вздрагивает, как от пощёчины. Эту пощёчину заслуживаю я, и принимаю ее, когда вижу его лицо, искаженное ненавистью ко мне.

Он замирает. Убирает от меня руки, отводит взгляд, а потом снова жжет чернотой проступивших эмоций.

Нас разделяет какой-то микроскопический шаг. Всего шаг, после которого я могу броситься ему на шею, все рассказать, забрать свои слова обратно и получить от него такое необходимое мне прощение. Это желание во мне кровоточит, беснуется, просится, но я стою неподвижно и ощущаю, каким мягким и неустойчивым становится пол.