Книга Френдзона, страница 50 – Анна Белинская

— Дед Мешу, – хохочет Богдан, поглядывая на настороженную Софи, – свадьба завтра. Еще рано поздравлять, – деликатничает будущий деверь.

— Я знаю, сынок. – Он с сожалением смотрит на парня, а затем, посмеиваясь, на Софи, взрывая наш стол дружным хохотом.

— Спасибо, дедуль, – кривится Соня и обиженно закатывает глаза. – Вообще-то я твоя правнучка, и я всё слышу.

— А шо я-таки сказал, милая? Пусть твой жених заранее готовится быть голодным, виноватым и вечно обязанным, – парирует дед Мешулам и принюхивается к утке.

Я толкаю деда в бок, привлекая его внимание к себе, чтобы спросить о том, что зудит во мне всё это время:

— Мешу, что ты имел в виду?

Старик отрывается от созерцания своего блюда и на мгновение задумывается, припоминая, вероятно, наш с ним разговор. Пригладив длинную седую бороду, хрипло тянет нараспев:

— Таки дыру протрешь скоро.

Хара, бл*ть!

— Дед, хорош ходить огородами, говори…

— Может, и мне уделишь время? – Сара прерывает мою реплику, заставляя переключить внимание на нее (прим. автора: Сара говорит на иврите).

Я сижу между ней и дедом. Меня принципиально посадили за ужином рядом с Мешу, поскольку дедовское занудство не каждый осилит, но я сегодня тоже, кажется, мимо.

Настроение моей девушки далеко от радужного, а мое – примерно, как кардиограмма страдающего аритмией.

Не могу ее осуждать и беру полную ответственность на себя за наши настроения, поскольку понимаю, что явно косячу.

Сегодня утром мы с Сарой поругались из-за того, что я в который раз шкерился от нее в ванной, как какой-то торчок, а прошлой ночью отказал своей девушке в сексе, при том, что у нас с Сарой в близости никогда не было недопонимания и границ. Я сослался на головную боль, как истеричная девка.

Я сам выставляю между нами границы и сам же раздражаюсь из-за этого.

Я не хочу обижать Сару, но обидел и признаю это.

Не сдержался, когда вдобавок ко всему прочему дерьму напротив нас поселилась причина моего бешенства.

Я нагрубил Саре. Нагрубил за то, что она попросила найти для нас номер в другом корпусе.

Черт, я не знаю, какими еще словами уверить нас обоих в том, что Филатова – практически родня, на которую у меня стоять на «двенадцать» аморально и не по-дружески! А мы же, бл*ть, дружим!

— Сара, я здесь. И я с тобой, – шепчу на иврите, смотря в глаза своей девушке.

— Таки цветущие женщины аллергии не вызывают, йелид шели (3), – скрипит над ухом старик.

Поворачиваюсь к нему и вопросительно приподнимаю брови, на что получаю лукавый еврейский прищур и кивок. Прослеживаю за взглядом деда, замечая, как стискиваю до посинения в пальцах вилку, а затем наблюдаю за дедом, поглаживающим свою длинную бороду. Он смотрит вперед, но мне не нужно уточнять, куда именно – я сам оттуда не выныриваю половину вечера.

Там Юлька тусуется. На противоположном конце нашего стола.

Её смех периодически долетает до нас, и я ловлю его, распихивая по карманам. Он у нее забористый. Толкает, как терпкий коньяк. Неудивительно, что старого еврея тоже пробрало.

Юлька сидит в окружении молодняка, возвышаясь над ними, но ни черта не выглядит взрослее с этой улыбкой. Рядом с ней жмется девчонка Юдинская (4). Охренеть, когда я видел Оленьку в последний раз, она только вылезла из памперсов.

Сегодня … Черт, сколько ей? Лет пятнадцать? Тогда, млин, я уже пенсионер, потому что мой брат Пашка, щемящийся с другого бока Филатовой, закапал слюнями свой подбородок, доводя Олю до красноты.