Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 166 – Юлий Люцифер

Хуже.

Тишина на кухне.

Когда мы вошли, никто не заговорил.

Никто не спросил.

Не поклонился.

Не улыбнулся.

Просто все замерли на долю секунды, а потом продолжили двигаться чуть быстрее, слишком сосредоточенно, слишком неестественно.

Вот это и был ответ дома.

Не истерика.

Не открытый бунт.

Отшатнувшееся молчание.

Так встречают не женщину, которую приняли.

Так встречают новый порядок, который еще не решили — терпеть или рвать.

Марта стояла у центрального стола.

На лице — ничего.

Только глаза слишком внимательные.

Рик поднял голову и тут же опустил.

Яна вообще не смотрела.

Хоран продолжал резать мясо так, будто в мире не произошло ничего важного.

И только по тому, как сильнее обычного стукнул нож по доске, я поняла: да, произошло.

— Все живы? — спросила я.

Никто не ответил сразу.

Потом Марта сказала:

— Пока.

— Это уже прогресс.

Она подошла ближе.

Коротко оглядела меня.

Потом его.

И только после этого произнесла:

— Половина кухни уже знает.

— А другая? — спросила я.

— Делает вид, что не знает, чтобы понять, как себя вести.

Арден посмотрел по сторонам.

Одним взглядом.

И этого хватило, чтобы даже Рик перестал делать вид, будто его безумно интересует корзина с луком.

— Работайте, — сказал Арден.

Не громко.

Но так, что молчание в кухне сразу стало менее вязким.

Люди зашевелились.

Чуть живее.

Чуть ровнее.

Я поняла, что происходит.

Они ждали его реакции.

Не моей.

Его.

Теперь, когда он уже все назвал, именно по нему будут мерить, насколько это серьезно.

А значит — и мне придется привыкнуть к новой форме видимости.

— Идите, — сказала Марта ему.

— Почему?

— Потому что пока вы стоите здесь, они не знают, как нормально держать ножи.

Это было грубо.

Но справедливо.

Арден выдержал ее взгляд, потом кивнул.

И ушел.

Не попрощавшись.

Не оглянувшись.

Правильно.

Если бы оглянулся — полкухни бы умерло от окончательной ясности прямо в обнимку с луком и тестом.

Я осталась.

И только после этого Яна наконец подняла на меня глаза.

— Ну?

— Да что “ну” сегодня у всех?

— У всех скучная жизнь, кроме тебя.

— Поверь, ты не хочешь мою.

Она смотрела еще секунду.

Потом коротко сказала:

— Поздравляю.

Я моргнула.

— Это звучит так, будто ты сама себе не веришь.

— Не верю, — честно ответила она.

— Уже лучше.

Она отложила нож.

Подошла ближе.

И очень тихо, так, чтобы слышала только я, добавила:

— Теперь тебя будут проверять не словами.

— А чем?

— Всем. Кто отойдет. Кто останется. Кто улыбнется. Кто перестанет смотреть в глаза. Кто перестанет подавать тебе тарелку первой.

Я почувствовала, как внутри снова собирается жесткая, неприятная ясность.

Да.

Вот он, первый удар.

Не в любовь.

В пространство вокруг нее.

В быт.

В мелочи.

В то, из чего потом складывается изоляция.

— Спасибо, — сказала я.

Она чуть дернула плечом.

— Не за что.

— И все-таки.

— Не привыкай.

— Господи, вы все сговорились.

До обеда все и правда стало видно.

Одна младшая служанка внезапно “забыла” принести мне ложки.

Другой парень из кладовой ответил на мой вопрос слишком официально, будто я уже не та, с кем можно нормально говорить.

Двое старых поварят, которые раньше охотно слушали мои ругани про подгоревший соус, теперь вообще старались обходить меня на полшага шире.

Ничего крупного.

Ничего открытого.

Именно поэтому подлее.