Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 52 – Юлий Люцифер

Рейнар медленно перевел взгляд с него на тетку.

— Мне любопытно, — сказал он, — кто из вас первым решил, что жена при моей постели будет удобнее, чем я сам на ногах.

Марвен ответила мгновенно:

— Не смей.

Не «не говори». Не «ты заблуждаешься». Просто — не смей.

Очень полезная оговорка.

Я повернула голову к Рейнару.

— Вы слышали?

— Да, — ответил он спокойно. — Она даже не пытается притворяться.

Селеста наконец подняла глаза.

— Вам обоим кажется, что вы уже победили, — сказала она тихо. — Но дом — это не одна сцена и не один удачный вечер. Здесь все гораздо дольше.

— Спасибо за признание, — сказала я. — Я уже заметила, что вы предпочитаете медленные способы.

— А вы — грубые.

— Нет. Я просто не вижу смысла растягивать мерзость в изящество.

Марвен встала.

— Достаточно. Рейнар, если ты решил унижать нас при посторонней женщине, мне нечего здесь делать.

— При посторонней? — переспросила я. — Как трогательно. Значит, кольцо на моем пальце официально считается только тогда, когда нужно было усадить меня к его постели. А как только я заговорила — снова стала посторонней.

Марвен повернулась ко мне.

— Вы получили гораздо больше, чем заслуживали.

Вот это я уже слышала слишком много раз в жизни. В разных мирах, разными голосами, но всегда с одним и тем же внутренним смыслом: будь благодарна за то, что тебя вообще допустили до клетки.

Я встала тоже.

— Вы все здесь повторяете одну и ту же ошибку, — сказала я очень спокойно. — Считаете, что женщину можно купить не только деньгами, титулом или крышей, но и самим фактом допуска. Будто она обязана сразу начать улыбаться, если ее не выкинули вон. Плохая новость, леди Марвен. Я не из тех, кто путает выданную роль с подарком.

В ее глазах было уже не раздражение. Настоящая, холодная ненависть. Очень хорошо. Ненавидящие люди делают больше ошибок, чем презирающие.

Рейнар поднялся.

Вот этого не ожидал никто.

Ни Марвен. Ни Орин. Ни Селеста. Даже я на секунду забыла вдохнуть — не потому, что не верила в него, а потому, что понимала цену этого движения слишком хорошо.

Он оперся ладонью о край стола, потом выпрямился полностью. Медленно. Очень медленно. На скуле дрогнула мышца, в пальцах напряглись сухожилия, но он стоял.

И в эту секунду все их идеально расставленные чашки, свечи и салфетки стали смешными.

Потому что в комнате больше не было полуживого хозяина дома.

В комнате был мужчина, который встал сам.

— Рейнар… — начала Марвен.

— Нет, — сказал он.

Она замолчала.

Он повернулся к ней. Потом к Орину. Потом к Селесте. Очень медленно, как будто давал каждому полную возможность увидеть его живым, не спрятанным за спинкой кресла и не поданным к столу в качестве семейной жалости.

— Я устал, — произнес он ровно, — от того, что в этом доме все давно научились говорить о моем благе так, будто я не слышу. Устал от лечения, после которого у меня исчезают дни. Устал от людей, которые приносят мне заботу в стекле, в чашке, в уколе и, как выяснилось, даже в цветах. И особенно я устал от мысли, что мне следует быть благодарным за собственную беспомощность.

Ни один из них не перебил.

Я стояла рядом и впервые за все это время ощутила не только злость и рабочий азарт, но и нечто гораздо опаснее: уважение. Тяжелое, холодное, очень взрослое уважение к человеку, который поднимается не красиво, а через боль, стыд и ярость — и все равно поднимается.