Книга Сокровище дархана, страница 3 – Марианна Красовская

[1] Так называют свой народ степняки.

— Нет во всем Дарханае девицы прекрасней. Погляди, доченька, как черны твои волосы — чернее самой темной ночи. Какие толстые у тебя косы — как храмовые змеи. Какая нежная кожа, какие брови…

— Дайя[1], прекрати. — Юная девушка вскочила, откидывая за спину полураспущенные косы, что «как храмовые змеи». — Надоела!

— Но звездочка моя…

— Хватит! — Девушка, и в самом деле редкая красавица, упрямо топнула ножкой. — Не хочу!

— Чего ты не хочешь, золотко?

— Ничего не хочу! В храм не хочу! Вторую ипостась не хочу! Править Дарханаем не хочу!

— А чего же хочет моя лиловая рыбка? Никак в Кох к своему дикарю? — В голосе старухи прозвучала насмешка с обидой напополам.

— Ингвар — не дикарь! Он очень умный и образованный.

— Он давно о тебе забыл, рыбонька. К тому же отец твой клялся, что ни одного коха на его земле не будет.

— Ничего он не забыл, — отвернулась от няньки принцесса Ситара, единственная дочь дархана Сераджа. — Не забыл!

Она знала точно: Ингвар придет за ней рано или поздно. Уже скоро.

Ее возлюбленный никогда о ней не забывал. Много лет подряд моревский корабел Неждан Вольский передавал ей подарки от Ингвара: роскошное седло и упряжь, шелковый платок, кожаные сапожки, золотые браслеты. Дархан Серадж сначала гневался и отсылал дары обратно, но кохтэ был упрям. Каждый год корабелы привозили что-то новенькое. К шестнадцатилетию Ситары Вольский привел во дворец великолепную степную кобылку, послушную, умную и очень красивую. Маленькую только, лохматую. Дархан, лошадей обожавший, не устоял, позволил ее оставить.

А еще (этого не знал никто, совсем никто) два лета назад Ингвар приходил сам. Он хитрый, он — лис. Как его не нашли на корабле — только ракшас знает. Прятался хорошо, наверное.

Неждан шепнул Ситаре пару слов, та немедленно оделась и побежала в храм — даже отец не смел ей этого запретить. И там они встретились.

Ничего не было, только пара слов, прикосновение пальцев и первый поцелуй, обжегший как клеймо. Ингвар по-прежнему был высоким и рыжим, Ситара — хрупкой и чернявой. И их любовь: настоящая, твердая, как алмазы сокровищницы Дархана, чистая, как воды реки Михлон.

— Ситара, рыбка, твой мальчик не пара тебе, — упрямо ворчала дайя Амритта. — И ты сама это знаешь. Не открылся рядом с ним твой огонь, не вспыхнули искры дарханов.

— Разве это важно, дайя? — снисходительно, по-взрослому, прищурилась юная принцесса. — Все это ерунда. У тебя ведь не открылся этот самый огонь, и ничего не случилось. И замужем была, и детей родила. А силы дархановы — так можно и без них прожить прекрасно!

— Не открылся, дочка. Мало у кого огонь открывается. Попробуй-ка из сотен тысяч людей найти того единственного… Оттого и уходят в небытие дарханы. Мы — последние.

— Отец мой — «Огонь Поядающий». Что, разве принесло это ему счастье? — Маленькая принцесса вдруг разозлилась. — Умерла его любимая, и всю жизнь скорбит! А не пришел бы на зов единственной его дракон, жил бы как все… спокойно и мирно.

— То-то и оно, дитятко, — покачала головой дайя Амритта. — Не познав сладость настоящей любви, не узнаешь и горечи утраты. Но кто хоть раз любил, тот никогда не откажется от этого чувства.

Ситара только фыркнула, поднимая вверх тонкие смуглые руки и позволяя верной своей дайе обернуть вокруг девичьего стана шелковое тхуни[2]. Принцесса не верила в сказки больше — с того самого момента, как поняла, что Ингвар — не тот, кому будет послушен ее дракон. Она отчаянно любила, а дракон не пришел. Разве это правильно?