Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 23 – Ольга ХЕ

Дверь не скрипнула. Она просто оказалась открыта, словно это ей приснилось. В проёме — темнота. Но это была не обычная темнота — её край заломился, как ткань, которую тянут. Сначала — силуэт, тонкий, высокий. Никаких побрякушек. Ни звона, ни шороха ткани. Только чуть плотнее воздух.

Чужой «тон» не звучал. Он скрадывал. И был… аккуратный. Чистый. Практически академический.

— Не бойся, — сказала я себе. — Это тоже — звук. Просто минус.

Я коснулась камертоном кромки стойки. Не громко. Нота пошла низкая, тёплая, как утренний хлеб. Она не била — она «называла» вещи своими именами. Восковой порог вздрогнул и отозвался узором Элары. В углу, где лежал лавровый лист, что-то еле слышно — чихнуло.

Тень остановилась. Повернулась — я почувствовала это как изменение в давлении. Потом — лёгкое, как кисть, движение. На стойку, рядом с камертоном, опустился ещё один тончайший металлический предмет — пластина с крошечными дырочками, как у флейты. И голос — негромкий, ровный, сухой — не из горла. Из того тёмного места:

— Ты звучишь не как она.

Не угроза. Констатация.

— Я и не она, — ответила я. Рот у меня сухой. Я удивилась, что голос вышел ровным. — Но дом её — поёт.

Тишина плотнее. Флейтовая пластина дрогнула, уловив мою ноту. Где-то в глубине чужого «минуса» что-то тонко скрежетнуло — не выдержал шов. Восковой порог у двери треснул по невидимой линии.

Тень качнулась назад, как шагнула. Раз — и её стало меньше. Ещё раз — и она слилась с тёмным проёмом.

— Погоди! — сорвалось у меня. Не просьба — импульс. И две воды внутри наконец-то легли в одно русло. Я ударила камертоном второй раз — выше. Нота стала тоньше, яснее, как ледяной звон. Это был не вызов и не приказ. Это был «контртон», что Эйзенбранд учил меня искать — нота, которая не ломает, а «выщелачивает» чужую пустоту, как соль — горечь.

Тень дрогнула сильнее. На миг по её краю пробежала волна, и я увидела — да, увидела — край маски. Тёмный лак, почти чёрный, без рисунка, но на виске — знак: маленькая спираль, похожая на завиток у Элары, только вывернутая в другую сторону. Левую.

— Осторожней, — сказал тот же ровный голос, теперь уже не совсем из тьмы. — Тихий тон — связывает. Ты можешь в нём утонуть.

— Мы уже связаны, — сказала я. — Этот дом. Эта улица. Эти люди. Если ты приходишь за тоном — выходи в свет.

Ни угрозы, ни просьбы. Только факт.

Пауза. Если бы я рисовала, я бы нарисовала в этот миг две линии: мою — и чужую. Они шли рядом, не сталкиваясь. Потом чужая линия свернула — и ушла вверх, как струйка дыма.

Дверь стала «обычной». Воздух — вернулся. Растения — расправили листья. Только на полу у порога осталась крошечная вещь — как соринка: тонкая катушка с серебристой нитью, настолько лёгкая, что её не чувствуешь в пальцах. Когда я поднесла её к уху, она… шептала. Не слово — фон. Как если бы кто-то записал тишину моего дома.

— Фу, — отозвалась мандрагора, высовывая листья из темноты. — Я ненавижу, когда кто-то приходит и ничего не ломает. Хотя… было красиво.

Я положила катушку на стол рядом с флейтовой пластиной. Камертон на них не тянулся и не отталкивался. Спокойно «сидел» в тишине.

Я сидела рядом до рассвета, слушая, как город снова наполняется утренними шумами. Чужой не вернулся.

Инспектор Лорн Февер пришёл сам, узнав о ночной «тихой прогулке» от часового — тот видел свет и слышал… ничего. Показала записку, иглу, флейтовую пластину и катушку. Он слушал, как слушают сильный дождь — сосредоточенно, с прищуром.